Василий Казин

Большинство наших поэтов, — это поэты революции, поэты борьбы и восстания. Их стихи пропитаны ритмом битв, их отгулами и отзвуками. Но есть поэты мещанской трусости, поэты, которые в дни этой борьбы прячут, подобно страусам, свои головы под крыло. Стихи этих поэтов говорят о потревоженном бурями домашнем уюте. Эти поэты отгородились от жизни, создали себе свой маленький мирок и живут в нем его крохотными горестями и радостями, наглухо закрыв окна и двери, соединяющие их с большим миром, в котором закипела встревожившая их борьба.

Василий Казин непохож ни на тех, ни на других. Он не поэт борьбы. Широкие полотна революционного эпоса ему не даются. Он как бы вышел в мир на завтра после победы, «на следующий день после революции». Отзвучали громы борьбы, отшумели звуки боев. Казин увидел мир уже очищенным и омытым.

Василий Казин — поэт победившего молодого класса. Вот почему он весь в цветении и сиянии:

Пчелиный рой неисчислим,
Медовый сок неистощим…

Казинский мир изнемогает от этой неисчислимости и неистощимости. Сам Казин цветет в этом тучном изобилии:

Цветут глаза, и слух, и дух цветет, впивая
От каждой твари сонный, пестрый звон.

Человек будущего овладеет природой, станет ее властелином. Могучим рычагом техники оп будет направлять ее в необходимое русло. Человек прошлого чувствовал какой-то жуткий страх перед природой, как перед какой-то таинственной, непонятной и непобедимой силой. Человек настоящего еще не победил природу, еще не одолел, не подчинил своей силе и воле, но он предвидит свою победу, он уже на пути к ней. Во всяком случае, он давно потерял этот первобытный страх перед ней и шаг за шагом, уверенно и смело разоблачает ее мнимые тайны.

Казин — поэт именно такого мироощущения. Вместе со своим классом-победителем он весь пропитан этим чувством победы, овладения. Отсюда эта, но знающая пределов, радость жизни, которая наполняет его:

Ах, дядюшка, скажи, родной, —
Не то ли солнце стало мной,
Не то ли сам я — солнцем пьяным?!
Как много жизни бьет в груди!
Ах, дядюшка, хоть отцеди
На будущее поколение!

Недаром любые темы Казина — весна, май, природа в цвете, природа в полноте, в изобилии. Он растворен в этом изобилии до полного слияния с ним. Казин не отделен от природы, которой он касается своим «цветущим» «глазом», «слухом» и «духом». Он сам теряет ощущение грани между собой и природой. Свои песни он поет вместе с ветром, с солнцем, не отделяясь от них. Вот, например, его «песенка»:

Ветер начал. Я ему попутно
Подтянул случайным голоском,
Солнышко втянулось, и уютно
Мы запели песенку втроем.

Ветер заливался голосом быстрым,
И его старался слить со мной,
Солнышко рассыпало звончатые искры,
Увлекало песенку весной.

Шли и пели, пели по дороге,
Пели трое о сердечном, о своем,
И у каждого таяли, таяли тревоги, —
Потому что песенку пели втроем.

В «Вешнем вдохновении» он также сливается со всем что вокруг него:

Бегут и брызжут мостовые,
И, вспрыскиваемые по головам,
Несутся ветерки сырые,
Раскидывая голубые
Крылатые рукава.

И я, и я несусь за ними
И удержаться не моту,
Бегу, бету за мостовыми,
За ветерками голубыми,
За брызгами бегу, бегу.

К природе у Казина какое-то ласковое, «семейное» отношение. Солнце у него, «желтый лежебока»; точно о коте домашнем, развалившемся на завалинке, говорит Казин, а не о солнце —

Давно такого не было лентяя!
Такого солнца! Желтый лежебок…
Подумайте: до самого до мая
Замешкать, задержать снежок!

И лишь один протеплен переулок,
Где так душисто дымится грунтозем.
Как будто бы, не потушив, с огнем
Тут солнце бросило окурок.

Отсюда у него какое-то интимное общение с природой какая-то общность интересов, какая-то своеобразная и теплая близость.

У кого из поэтов прошлого или настоящего вы найдете такую близость, такое общение:

Сегодня день плохой ли, хороший —
С этакого этажа попробуй-ка разглядеть.
И вот беспокойся: галоши
Надеть или не надеть?

Чу! — и комната вспыхнула от звона,
Вскипела комната в звончатом огне!
Ах, это не просто знакомый насчет поклона —

Это солнышко! Это солнышко позвонило мне!
Это солнышко, солнышко с небосклона
Позвонило по телефону
О чудесном дне.

Это «короткое» знакомство с солнцем, которое звонит поэту по телефону, сообщая ему о погоде, так характерно для Казина. Здесь не фанфаронское панибратство: «вот, мол, мы с самим солнцем на ты». Это не поэтическая хлестаковщина. Нет, здесь действительно тесная и нежная дружба. Ведь, они даже помогают друг другу — Казни и природа. В трудную минуту они друг возле друга:

Силится солнце мая
На небо крепче приналечь.
В высь вздымая
Огонь разгоряченных плеч.
Уперлось сияньем.
Синью отекло,
Полыханием
Запыхалось, запыхалось тяжело.
Ах, без вас! И без вас устанет!
Каньте, облака, прочь!
Так тянет, тянет
Солнцу помочь!
Кровь бьет волнами в темя,
Знойными звонами звенит.
Вздвинуть бы бремя
В зенит!
Словно тоже нагруженный, —
Солнце! Я в огне!
Не твой ли отпрыск разгоряченный —
Кровь, взволнованная во мне?!
Блещут плечи под бременем синим.
Солнце! Солнце! Крепись!..
Вздвинем! Вздвинем!
Я подымаюсь, подымаюсь в синюю высь…

За эту братскую, товарищескую помощь природа неразлучна с Казиным и в минуты весенней прогулки:

Маленький, маленький по тротуарам
Я шагаю, рассыпаю теплый звон.
Толкает меня лучистым жаром
Голубой плечистый небосклон.

Шагает со мной, небосклон плечистый,
Толкает в маленькое мое плечо.
Толкает в плечо, но и сердце лучится,
Лучится и сердце горячо.

А мимо мчится вагон за вагоном…
— Милый, лучистый, — не отставай!
Ах, как не хочется разлучиться с небосклоном.
Одному, маленькому, вскочить на трамвай!

Но не только за эту цветистость, за это радостное сияние любит Казин природу. Он любит ее еще за то, что она вся в работе. В ней нет праздного безделия, в ней нет праздной, разлагающей мечтательности, которые воспевались в природе поэтами всех веков и народов. Вот небо, например. Это не просто небо, по которому бегают грозовые тучи, высекающие из себя огонь молний и грохот грома. Нет, это небесный завод:

И высок и широк
Синекаменный завод.
Чу! Порывистый гудок
Пыльным голосом зовет.
И спешат со всех концов
В толстых блузах закопченных
Толпы мощных кузнецов,
Ветровым гудком сплоченных.
Все темней, темнее высь.
Толпы темные сошлись
И проворно
Молний горна
Душным жаром
Разожгли
И раскатистым ударом
Ширь завода потрясли.

Здесь у него небо — завод, кузница. Это еще куда ни шло — это «поэтическое» сравнение. Но вот, не хотите ли? В другом месте природа у него изображена, ни больше, ни меньше, видите ли, как в виде сапожной мастерской:

И ослепительное шило
Вонзила
Молния впотьмах.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Со свежей дратвой дождевой
Пронзительно носилось шило.
Быстрый, брызжущий, живой,
Звончатый огонь прошило.

А там — строительная артель (утро «взносит красный кирпич»), а здесь — какая-то слесарная мастерская:

А на дворе-то после стуж
Такая же кипит починка!
Ой, сколько, сколько майских луж —
Обрезков голубого пинка!

Но везде неизменно в работе, неизменно в труде, в таком же радостном, веселом труде, каким полон сам Казин. Труд веками висел проклятием над человеком. Он не мог быть радостью, потому что был источником эксплуатации одного человека над другим.

Но Казин — поэт победы, поэт «после революции». Он не чувствует этого проклятия, не может чувствовать его, он забыл про него, потому что родился в мир, когда его отцы и старшие братья уже завоевали для него право на радостный и свободный труд.

Вот Казин за верстаком. И словно не с стружками, вылетающими из-под рубанка, он говорит, а со своей возлюбленной, веселые и душистые кудри которой он ласкает:

Живей рубанок, шибче шаркай,
Шушукай, пой за верстаком,
Чеши тесину сталью жаркой,
Стальным и жарким гребешком.
Ой, вейтесь, осыпайтесь на пол
Вы, кудри русые, с доски!
Ах, вас не мед ли где закапал:
Как вы душисты, как сладки!
О, помнишь ли, рубанок, с нами
Она прощалася спеша,
Потряхивая кудрями
И пышно стружками шурша.
Я в то мгновенье острой мукой
Глубоко сердце занозил
И после тихою разлукой
Тебя глубоко запылил.
И вот сегодня шум свиданья —
И ты, кудрявясь второпях,
Взвиваешь теплые воспоминанья
О тех возлюбленных кудрях.
Живей, рубанок, шибче шаркай,
Шушукай, пой за верстаком.
Чеши тесину сталью жаркой,
Стальным и жарким гребешком.

…Казин часто вспоминает о Пушкине. И это не случайно. Мы тоже, когда читаем Козина, сквозь его легкие и радостные строчки видим образ Пушкина, вспоминаем его «веселое имя». Если говорить о пушкинских традициях поэзии, то среди молодых поэтов Советской России Василий Казин ближе всех к Пушкину, к его веселым и солнечным заветам. То был поэт другого класса и другой социальной обстановки, но то, что Пушкин давал нам, преодолевая в себе черты своего класса и своего времени, то Казин воплотил в своих стихах, целиком и полностью сливаясь со своим классом, вырастая из этой мощи и радости класса – победителя, зачинателя, вышедшего в мир для широкого и вольного строительства.

Борис Гусман. Поэты. Пять характеристик. Демьян Бедный, A. Безыменский, Сергей Есенин. Василий Казин, B. Маяковский. Библиотека «Огонек» № 63. М.: Издательство «Огонек» Мосполиграфа. Типо-хромо-лигография «Искра Революции», стр. 25-32, 1925

Ред.: Василий Васильевич Казин; годы жизни: 25 июля (6 августа) 1898 года, Москва — 1 октября 1981, Москва; поэт.

Добавлено: 10-09-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*