Васька Храпов

I.

У него была отвратительная репутация в нашем городе.

Я помню Ваську Храпова очень давно, прямо с «доисторических» времен, когда оба мы были мальчишками. Помню его крошечным белобрысым кадетиком, которого товарищи прозвали «Храп белобрысый», и это глупое имя так и засело раз навсегда в моей памяти.

Препротивный был мальчишка «белобрысый Храп»: своенравный, дерзкий, тупо-настойчивый. Играть с ним было невозможно: каждая игра с первых же шагов начиналась с ссоры, он придирался к любому пустяку и никогда ни в чем не соглашался уступить.

И таким же несимпатичный остался он и после, когда приехал молодым офицером в расположенный под нашим городом кавалерийский полк. Встречался я с ним тогда очень редко, но слышать о нем и о его проделках поневоле приходилось постоянно.

Пьяницею, кажется, Храпов никогда не был, но куда бы ни приехал, всегда имел вид, точно вот-вот с похмелья: нетерпимость проявлял к людям и к их мнениям необычайную, — ничего не стоило без всякого повода иметь с ним самые неприятные столкновения.

Не знаю, как относились к Храпову товарищи, но поговаривали неоднократно, что ему придется оставить полк. Одно время это было, кажется, совсем решенным вопросом, и Храпов остался только потому, что за него просил всеми уважаемый в городе предводитель дворянства, богатый помещик Баксаев, школьный приятель полкового командира и человек очень влиятельный.

Храпов считался в то время женихом единственной дочери Баксаева — очаровательной Ирины Владимировны. Об этой свадьбе, разумеется, говорил весь город. Не только изумлялись, открыто негодовали, как могла эта умная, хорошо воспитанная, требовательная к людям девушка полюбить такого отчаянного, грубого и всем одинаково неприятного человека. Жалели родителей, которым ничего не оставалось сделать другого, как дать свое согласие, — этот негодяй Храпов сумел совершенно скомпрометировать барышню.

А Ирина Владимировна была девушка действительно прелестная: недаром ее многие называли мадонной. Мне, по крайней мере, она казалась самым чистым воплощением именно этого типа; бледная до прозрачности, светлоокая, с тонкой костью, — вся какая-то неземная, астральная… И вдруг поставить рядом Ваську Храпова!

Это сближение было таким неестественным, таким случайным, что у меня, я твердо помню, составилось тогда по этому поводу такое образное представление о человеческих бракам: из одной урны слепая судьба вынимает билетики с мужскими именами, из другой — с женскими. Случайным совпадением решается бесповоротно совместный жребий.

Только так и можно было объяснить, что Ирина Владимировна выбрала Ваську Храпова. Да и встречались они не так часто, потому что Храпов почти не бывал в приличном обществе. Среди ее многочисленных поклонников были люди действительно заметные, красивые и блестящие; она считалась не только самой хорошенькой из выезжавших барышень, не только самой образованной и из лучшей в городе семьи, но еще к тому же самой богатой, самой выгодной партией.

Потому-то, вероятно, и не заметили родители своевременно ее увлечения, что уж очень оно казалось невероятным, что Храпова ни у себя дома, ни в домах своих знакомых они почти не помнили. Если бы они и могли подозревать обман, крывшийся в ее отлучках из дому под различными предлогами, то уж во всяком случае, догадка привела бы к какому-нибудь другому имени.

Даже городская сплетня не скоро назвала Храпова, не скоро и трудно поверила в его виновность в данном случае. Когда кто-то первый сказал, что видел их вдвоем вечером на извозчике, ему решительно ответили: «этого не может быть». Объявить тайным героем Ирины Владимировны Храпова — это значило обречь на полную неудачу даже намеренную клевету.

В сущности, можно было сказать, что Храпов совсем не бывал в свете, и где могла с ним встретиться благовоспитанная барышня — об этом я узнал уже значительно позже. Если Храпова и видели с женщинами, то только с такими, которых свет брезгливо игнорирует. Это одно уже создавало ему неприятности в полку, и при другом полковом командире грозило бы, пожалуй, удалением. Но полковник Людный, сам человек не светский, разведенный с женою и большой оригинал, проявлял в этом отношении исключительную терпимость и часто любил говорить с обычной своей кривой усмешкой, что ему нужны хорошие, дельные офицеры, а не примерные супруги и не женихи для примерных городских девиц.

К Храпову он вообще относился с непонятной снисходительностью, но все же бывал, принужден делать ему неоднократно весьма серьезные внушения. Ничего бесчестного за Храповым, разумеется, не числилось, но это был человек совершенно недопустимый в условиях обычного человеческого общения. Он, не стесняясь, говорил все, что думал. Готовый всегда ответить за свои слова, действительно смелый и сам искавший столкновений, он вечно грозил неизбежностью крупного скандала. Всем становилось не по себе, когда появлялся Храпов.

Он, не задумываясь, громогласно назвал в глаза вором одного очень известного в городе человека, на приемах которого собиралось все избранное общество. Но действительно такие слухи об этом человеке ходили и имели под собою кое-какие основания. А другой раз Храпов явился в клуб на благотворительный вечер, устраиваемый губернаторшей, под руку с такой дамой, что все старшины ахнули, когда ее увидели. Во время неизбежного объяснения Храпов преспокойно заявил одному из старшин во всеуслышание, что эта дама несравненно нравственней и приличнее его супруги. Опять-таки, по существу, он был, пожалуй, и прав, но эта история лишь с величайшим искусством и затратой большой энергии была кое-как замята его однополчанами. Похожих на это случаев было вообще не мало, — почти постоянно приходилось слышать о Храпове.

Уже будучи женихом Ирины Владимировны, Храпов, следя за азартной игрой в клубе и за проигрышами своего товарища, неожиданно накинулся на двух, опять-таки очень известных и даже уважаемых в городе, лиц и с криком: «долой шулеров!» стал их вы саживать из-за стола. Говорили потом, что и на этот раз Храпов был близок к истине, но, не разбирая дела по существу, измученный постоянными жалобами, полковник Людный решил, наконец, навсегда расстаться с беспокойным офицером. Только благодаря вмешательству Баксаева, уладилась и эта история, и Храпов все-таки остался в том же полку.

Но через три — четыре недели произошло нечто совсем необыкновенное: Васька Храпов отказался от брака с Ириной Владимировной. Не она ему отказала, а он сам не захотел, — так, по крайней мере, говорили. Это уж было совсем нелепо.

Когда была объявлена свадьба, всячески осуждали невесту, жалели ее родителей, но о Храпове уже стали говорить с оттенком известного уважения: каков все-таки молодец! Пошаливал, пошаливал, буянил и своеволил, — казалось, вот-вот будет за борт выброшен, а, однако, под шумок ловко свое дело обделал. устроил свою судьбу, да еще как устроил: чуть ли не первое состояние во всей губернии, и вдобавок первая красавица, самая спесивая и разборчивая… Ну, и Васька Храпов!

А тут вдруг отказался! Сам Баксаев его, говорят, уговаривал, чуть ли не дуэль должна была быть. Несчастная девушка совсем заболела, ее в имение к тетушке отправили. На этот раз Храпова бы наверно убрали из полка, да он и сам собирался вовсе со службы уходить, но только происходило это уж в июле, и через несколько дней неожиданно началась война.

Полк был одним из первых двинут к западной границе, а вместе с ним ушел и Васька Храпов.

 

II.

Целый день простояли мы в снежных заносах, — начинало уже темнеть, а не было никакой надежды, что поезд скоро двинется. Все, что оказалось в буфете маленькой станции, разобрали еще за завтраком, — и те, кто, как я, не везли с собою никаких запасов провианта, чувствовали себя не особенно приятно. Я вышел на платформу наведаться о состоянии пути, хотя вперед знал, что никто не сумеет мне ничего толком ответить.

— Полагаю, что и ночь в таком же положении провести придется, — густым, симпатичным голосом проговорил у меня над самым ухом большой, благообразный священник, тяжело спускавшийся в огромных валенках по обледенелым ступеням вагона. Мы с ним уже немного беседовали утром о снежных заносах, об отсутствии распорядительности и тому подобном.

— Я, вот, все чайком согреваюсь, — продолжал он: — а то хоть замерзай в вагонах. Вот и сейчас мальчишку за кипятком послал, — да что-то не возвращается. Запасся я давеча колбасой и хлебом, да и жую себе день целый… Только вот мороз… да и ревматизм мучает…

— Хорошо, что запаслись… а я не подумал…

— Так пожалуйте ко мне… Милости просим, — чем богат. Сейчас вот свежего чайку с вами заварим, а колбаса попалась хоть и очень чесночная, да зато вкусная…

Священник мне нравился — своим симпатичным голосом, приветливым тоном, своим благообразным, бородатым лицом. Это лицо было такое русское, такое родное и знакомое, — казалось, я его встречал уже сколько раз.

Кипяток скоро появился, и толстыми неуклюже корявыми пальцами священник стал поспешно, но очень неловко раскрывать новую четвертушку чая.

— Ох, старость, — ничего не поделаешь, — жаловался он: — тут и ревматизм, а еще и другая какая-то болезнь, вот пальцы плохо действуют, — теперь это артрит называется…

— Какая же старость, батюшка? у вас и седины-то почти нет. Вам только полечиться бы следовало.

— Полечиться… да… тут воды, говорят, помогают. Надо будет полечиться, надо… Да, знаете, как-то противно теперь здоровьем своим заниматься. Я вот сейчас с войны еду, так насмотрелся страданий человеческих, да и геройства много видел… подлинного христианского смирения… Только я совсем слег от ревматизма своего застарелого, — и вот пришлось теперь домой отправляться, хоть немножко поотойти.

Вскоре я узнал, что священника этого — отца Герасима — я уже, наверно, раньше видел: недаром мне и лицо его казалось таким знакомым.

Это был священник нашего кавалерийского полка.

Разговор, естественно, стал гораздо оживленнее.

— Ну, а как полк наш, — часто бывал в огне?

— Да всю осень разведками занимались и в нескольких боях участвовали… Только теперь, в самое последнее время, назад немного отошли раны залечивать… Да полковник наш говорил: скоро опять двинемся. Только многих хороших офицеров уже недосчитываемся. В особенности вот жалели мы с полковником Людным Василия Храпова. Вы о нем, конечно, в свое время много слышали… Царствие ему небесное!

— Как? Храпов убит?

— Да, убит. И умер, как и жил, — настоящим христианином.

Такая неожиданная, всему противоречащая характеристика меня совершенно озадачила.

— А вы, батюшка, Храпова хорошо знали?

— Как не знать! Почти что каждый день его видел, сколько мы с ним беседовали… А на войне-то он был у нас в полку первый офицер… Такого самообладания, такого презрения к жизни я в интеллигентном человеке никогда еще не встречал. Брался он за все самые трудные поручения, и смелостью своей совершенно запутывал противника: думали, Бог весть какие силы он за собой ведет… И какой верный глаз, какая верная догадка: все вперед знал, как и куда противник двинется… А умер он, знаете, ну совсем как ребенок… Принесли его на носилках, под шинелью, — лицо такое оживленное, щеки румяные, глаза совсем ясные. Я был уверен, что рана легкая, а вышло, что ему несколько минут жить оставалось. Доктор как посмотрел, так сразу и сказал нам: «Не выживет». A Василий-то меня подзывает и говорит:

«— Я, батюшка, сейчас умру, — так вы Ирину непременно повидайте, скажите ей: Бог мне послал прекрасную смерть, и чем раньше, тем лучше. Я счастлив. Ну, а теперь, благословите меня, батюшка…

И как раз это тут солнце из-за туч выглянуло, а раньше день был серый, пасмурный, — и свет этот прямо ему на лицо упал, и такое было у него выражение счастливое и радостное, что я никогда ничего подобного не видывал. Так он и скончался тут же. Царствие ему небесное!

Отец Герасим перекрестился.

— Ну, да и кому же оно уготовано, если не таким, как был Василий.

— А вы и Ирину Владимировну знаете? — спросил я, совершенно изумленный не столько рассказом священника, сколько его отношением к Храпову.

— Так как же не знать! Ведь у меня-то в доме они и встретились. И вот грешная-то жизнь наша: когда два таких чистых человека встречаются, так ничего, кроме несчастия, и для них, и для всех кругом из этой встречи не происходит. Уж и я, и жена моя, сколько горевали, что это у нас они встретились… Ну, Василий — тот и сам за свою судьбу мог ответ дать, —  каков уродился, не переменишь. А ведь Ирина-то Владимировна, пожалуй, нашла бы в жизни другое, обыкновенное человеческое счастье… Да только они не могли не встретиться…

Отец Герасим усиленно моргал и морщил лоб, словно его беспокоила какая-то неукладывавшаяся, слишком сложная для него мысль.

— Трудные бывают такие вопросы… Не так пошла вся наша жизнь… в заповеди ее теперь не уложишь. И наше дело христианских пастырей, если добросовестно на него смотреть, куда какое трудное…

— Но почему Храпов не захотел на ней жениться? — перебил я.

— Вот тут-то и задача.

Отец Герасим все больше морщился.

— Ведь Василий всегда жил монахом и окончательно решил идти в монастырь…

Слова священника казались просто невероятными, — я слушал, не скрывая своего изумления…

— Василий — это человек совсем особенный… как говорят, не от мира сего… И сам он собственно хорошо не знал, чем ему быть надо: борцом ли за свою правду, обличителем человеческим, или уйти совсем от жизни по примеру подвижников… ведь вы знаете — все свои деньги он бедным отдавал, было у него именьице маленькое — часть крестьянам подарил, часть продал и мне деньги принес: «для ваших нищих, отец Герасим». И сейчас еще на этот его капиталец два мальчика воспитываются и образование получать. Глубокой ненавистью он ненавидел ложь и лицемерие человеческое: из-за этого-то столько и было у него столкновений и неприятностей, и вечным он кипел вызовом обществу. С самыми последними людьми, с самыми последними женщинами, как равный, знакомство вел. Но сам он остался чист душой и телом, ни одной тени на него не легло… Много мы беседовали с Василием, он ко мне постоянно, чуть не каждый день приходил, делился со мною мыслями своими. Вот я и говорю — трудна пастырская задача. Против совести, против прямых заповедей иногда увещевал я его: «да живи ты, как все живут, Василий…» Только он понимал: «Не то вы советуете, батюшка, что думаете», — говаривал мне…

— А Ирина Владимировна, — продолжал отец Герасим после маленькой паузы: — она у меня с десяти лет всегда исповедывалась, и домой меня к ним приглашали молебны служить или когда что занадобится. Тоже девушка не такая, как все, — с удивительной душою, нежная и чуткая… И тоже заглядывала она изредка ко мне по душе побеседовать. Вот и встретились они как-то с Василием, встретились, да и сразу почувствовали друг друга. И стала Ирина Владимировна приезжать ко мне все чаще и чаще… Правду сказать, я по началу так подумал, что если образуется здесь свадьба, так и слава Богу. Василия я, как сына, любил и надеялся, что это даст ему счастье в жизни, поставит его на определенный путь. А для Ирины Владимировны более порядочного, более родственного ей человека трудно было бы и сыскать… Но только я быстро понял, что ничего хорошего из всего этого не выйдет… Полюбили они друг друга очень скоро, и Василий мне в этом сейчас же признался и сказал, что он хочет совсем уехать из города. Много мы тогда с ним толковали, всячески убеждал я его, что не только нет греха в их будущей семейной жизни, но что, соединив свои силы, они, сколько добра сумеют сделать: дай Бог, чтобы в жизни побольше таких людей участвовало, чтобы дети у них рождались, — так я ему тогда говорил. Начал он понемногу соглашаться, — видно сильное в нем зародилось чувство. Уж как же я на них радовался, когда объявили помолвку; к самому Баксаеву убеждать его ездил, все торопился их обвенчать скорее. И вместе с тем не оставляло меня ни на минуту тяжелое предчувствие: слишком уж какие-то. люди особенные, не от мира сего, на что-то другое обреченные…

— И действительно… Приходит это ко мне однажды Василий, совсем желтый, страшный, лица на нем нет. «Я, говорит, отказался от свадьбы с Ириной». Как отказался? В уме ли ты? «Не в силах я, батюшка, выносить всю эту пошлость житейскую, — участвовать в празднествах, визиты делать, устраивать квартиру… Вспомните, батюшка, слова: кто не возненавидит отца и мать…» «Да полно», говорю я ему: «брось ты, наконец, вечное свое юродство». Поверите ли, — я, пастырь духовный, так и сказал ему: «это бессовестно кидать девушку, которая тебя так любит». Разрыдался он тут, и такой с ним случился припадок, что я думал — умрет, пожалуй. Но решения не изменил. «Не могу и не могу!» да и все тут, несколько раз пытался я потом как-нибудь еще повернуть, «нет», говорит: «это счастье не для меня. Я уйду в монастырь, мне другого пути нет»… Да вот началась война…

Я был совершенно ошеломлен всем тем, что услышал от священника. Так вот каков оказался на самом деле Васька Храпов, тот самый Храпов, который имел такую прочную и установившуюся репутацию в нашем городе! Так вот что влекло к нему чистую душу девушки-мадонны…

— А об Ирине Владимировне вы теперь что-нибудь знаете? — спросил я отца Герасима.

— Кажется, она еще у тетки в имении. Хотела ехать сестрой милосердия, да серьезно заболела, — не отпустили. Я ее непременно повидаю, буду с ней говорить, постараюсь вернуть ее к жизни… Только едва ли что-нибудь теперь выйдет: обреченная!..

В. П. Опочинин. Век нынешний. Книга рассказов. Пг.: Типография Товарищества А. С. Суворина — «Новое Время», 1916

Добавлено: 19-11-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*