Вещее слово

Книги, сборники, циклы:

I.

Ника читал у себя в комнате, удивляясь безрассудству кавалера де-Грие и его возлюбленной, как неистовый голос Леночки: «мама, мамочка, Левитка приехал и рассказывает ужасы» — заставил его подняться и выйти из комнаты.

Его не столь влекли ужасы, рассказываемые Левиткой евреем-арендатором, сколь письма, которые он ожидал, и за которыми три раза в неделю ездил Левитка в местечко.

На балконе, где обычно дожидался Левитка выхода барыни, он застал кроме матери, брата Сережи и обеих сестер — Сони и Леночки, почти всю прислугу — от вечно красной кухарки Артемовны до кучеренка Тишки. Все, вытянув шеи, жадно слушали арендатора.

— Да не показалось ли тебе, Левит? — переспросила его Евгения Дмитриевна.

— Накажи меня Бог, ежели я говорю неправду, — божился еврей, — сам слышал, как акцизный пан Глыбовский читал, — и схватив себя за пейсы завопил: — ой, ой, что с нами будет.

— Что такое случилось, почему такое многолюдное собрание? — спросил Ника у матери.

— Объявлена война, — отвечала Евгения Дмитриевна, и вдруг лицо ее стало серьезным, и она, крестясь, проговорила: — дай Бог только, чтобы в добрый час.

Ника сразу ничего не сообразил, таким пустым и ненужным показалось ему это слово, но потом вдруг понял все огромное значение этих пяти букв.

Лица окружающих были серьезны, все молчали, и вдруг разом заговорили.

— Этого надо было ожидать, — кричала Соня,— немцы сколько уже лет готовились, они уже давно были готовы, они ждали только удобного случая.

— Конечно, все это было давно подстроено, — говорил Сережа, он был большой политик, и самое осведомленное лицо в доме о положении дел в Европе, — ясно, что Сербия была предлог, я еще неделю назад спорил с папой, что будет война.

— Мамочка, я пойду в сестры милосердия, — взвизгнула Сонечка, — мамочка милая, отпусти меня, — и вдруг вся изменилась в лице и голос ее пресекся.

— А как-же папа, и папа ведь должен идти? — спросила она мать.

— Да, должен, — тихо ответила Евгения Дмитриевна, и прошла в комнаты.

Ника слышал ответ матери и посмотрел на бледное Сонечкино лицо и вдруг ему стало ее жалко.

— Ну, конечно, и папа, — сказал он, как мог спокойно, — что-же туг ужасного Соня, ведь не всех же убивают на войне, ведь многие пойдут, все пойдут: и я, и Юрий.

— Но, ведь, ты пойми, Ника, пойми только какой ужас, мне даже подумать страшно, чтобы папа, наш милый папочка, — она недоговорила и опустилась на стул.

С балкона доносились голоса Сережи и Леночки, о чем-то ожесточенно споривших, а через открытое окно была видна длинная и сухая фигура Левитки в кафтане, размахивающая руками, отчего полы кафтана развевались и это делало ее издали похожей на ветряную мельницу.

— Ну что же тут ужасного, — повторил Ника, не дождавшись ответа сестры, — ведь пока еще ничего не случилось. Перестань, — вдруг сказал он строго, заметив по вздрагивающим плечам, что она плачет!». — Как не стыдно, Соня, что за малодушие. Что за скверная привычка заранее оплакивать еще живого человека, — и, повернувшись на каблуках, вышел.

 

II.

К обеду приехал Константин Михайлович. Он был очень оживлен и глаза его горели.

— Ну, Женичка, — сказал он жене, — поздравь нас с походом и собирай меня в дорогу. Сроку дали всего пять дней, и долго раздумывать не приходится.

Евгения Дмитриевна ничего не ответила, она только посмотрела мужу в лицо, но не заметив на нем ничего, кроме необычно блестевших лучистых глаз, вдруг успокоилась и приказала подавать обед.

За обедом Константин Михайлович рассказывал.

— Только приезжаю я к генералу, не успел два слова сказать, как вбегает адъютант и докладывает, что из штаба корпуса телефонировали, будто Австрия объявила нам войну. Собираться будем в Б., там же и N—ские гусары, где Юрий. Уланы уже ушли на границу, а вчера, говорят, ушел В—ский пехотный полк и легкая артиллерия. Что ж, повоюем, — закончил он, и весело подмигнул Нике.

Ника с гордостью посмотрел на отца и подумал:

— Какие у него милые морщинки у глаз.

— Тебе, брат, — продолжал Константин Михайлович, — обращаясь к Нике, — тоже нужно собираться. Я бы посоветовал тебе идти в мой дивизион, в батарею к Ивану Петровичу, он очень милый и у него все офицеры как-то подобрались хорошие ребята.

— Конечно, — отозвался Ника, — я только что собирался спросить тебя, можно ли к тебе.

— Отчего же нельзя, очень даже можно, я уже и говорил генералу. Он хочет взять тебя к себе в адъютанты, но я не советую, чего там тереться около генералов, а впрочем, как знаешь.

— Нет, я уж к тебе, — ответил Ника и мать спокойнее будет и нам вместе веселее.

Ника заметил, что во время их разговора все смотрели на них. Он улыбнулся и подумал невольно: — «стоило только приехать отцу, чтобы все успокоились».

После обеда пили чай на балконе, шумно и весело, даже Соня развеселилась, смялась и шалила больше всех.

— Папочка, привези мне живого немца, настоящего венского немца.

Сережа ораторствовал, излагая план кампании, он доказывал отцу, что австрийцы не могут долго сопротивляться.

— Против нас, — кричал он, — они выставят самое большее двенадцать корпусов, потому что четыре надо оставить для сербов и черногорцев. 12 корпусов — это 700.000 человек, ну там еще ландвер и ландштурм. А мы, ты сам посуди, — Киевский округ, Одесский, Московский, Казанский сразу бросим на них, не считая казаков. У них, ведь, наполовину полки славянские, я читал в военной энциклопедии. Вот только местность в Галиции очень пересечена, и это затруднит наше движение, а то я ручаюсь, что к Новому году мы займем Вену.

— Ну. ладно, Сережа, — перебила его мать, — будет тебе ловить журавлей в небе, — и обращаясь к мужу спросила: — как ты думаешь, Константин Михайлович, не переехать ли нам в Киев или ничего?

— Думаю, что незачем, разве только приготовиться на всякий случай и что поценнее сдать куда-нибудь на хранение, а так не стоит, вряд ли австрийцы будут наступать серьезно, — и, помолчав с минуту, проговорил: — пойдем-ка, Женичка, ко мне, мне надо с тобой поговорить кое о чем.

Когда отец и мать ушли, а Сережа и Леночка сбежали в сад, Ника сказал Соне.

— Ты заметила, как переменился папа.

— Да, — ответила Соня, — у него стали какие-го особенные глаза, мягкие-мягкие. Знаешь что, — прибавила она, помолчав с минуту: — мне кажется, что у него сейчас спокойно-спокойно на душе и он не боится смерти.

— И я тоже так думаю, — отозвался Ника и замолчал.

 

III.

На другой день с утра Ника с отцом поехали в город. Пока они ехали, ничто не говорило о войне и все было по старому, и только по разговорами о манифесте можно было догадаться, что в стране что-то происходит. Зато в городе все перевернулось вверх дном. Все улицы были запружены орудиями, повозками, пехотой, и просто толпами. На сборном пункте творилось что-то неописуемое. Живой стеной стояли люди, в сермягах, пиджаках, визитках, котелках, фуражках, картузах, шляпах. Некоторые оживленно разговаривали и смеялись, но большинство было серьезно, и деловито обсуждало события. Не было ни гаму, ни излишней толкотни, ни суетливости, неизбежной при большом скоплении людей.

Узнав у солдата, как пройти в помещение офицерского запаса, Ника поднялся по узкой каменной лестнице во второй этаж и очутился в большой комнате, где толпилось нисколько десятков человек штатских и офицеров. Среди них стоял воинский начальник, высокий плотный в бакенбардах половник и что-то говорил.

— Так что, имейте в виду, господа, — донеслись до Ники его слова, — что вы еще многое успеете дополнить, а теперь торопитесь к частям.

Увидав Нику, он кивнул ему головой и, выйдя из круга, позвал его за собой.

— Мне говорил о вас вчера Константин Михайлович и я приготовил вам назначение к нему в бригаду, — сказал воинский и прибавил: — у меня сын тоже идет, вместе же с вами будет у Константина Михайловича в дивизионе.

Ника поблагодарил и остался в недоумении, не зная, что предпринять дальше, но воинский вывел его из затруднения.

— Вот, — сказал он, подавая ему бумагу, — подите к адъютанту и попросите его наложить штемпель и приложить печать, потом принесите мне, я подпишу, и все.

Ника в точности исполнил все сказанное, и, воротившись к воинскому, застал его в споре с каким-то генералом.

— Поймите же, ваше превосходительство, — говорил воинский, — что это невозможно, я не могу назначать людей, не состоящих у меня на учете, обратитесь в инженерное управление округа.

Генерал пожал плечами и вышел, недовольно гремя саблей, а воинский, отерев пот с лица, тяжело опустился в кресло.

— Ушел генерал? — спросил он у Ники.

— Да. А что? — спросил Ника.

— Да помилуйте, извольте-ка объяснить этакому господину, что я не могу назначать чужих людей. Просто беда, и зачем только присылают сюда из Петрограда штабных, сидит такой генерал и измышляет какие-нибудь циркуляры, дают ему часть и он теряется, потому что всю жизнь писал циркуляры.

Ника ничего не ответил и, получив подписанную воинским бумагу. поспешил распрощаться и выйти.

Когда он проходил двором, какой-то усатый господин в поддевке и дворянской фуражке с извозчика громко читал газету.

— Уверен, что вы все, каждый на своем месте, поможете Мне перенести ниспосланные Мне испытания, а что все, начиная с Меня, исполнять свой долг до конца, — донеслось до Ники, и он понял вдруг, что эти слова мог сказать только Государь.

Крики «ура» не дали помещику кончить, полетели в верх фуражки, шапки и картузы и вся толпа пришла в движение. Вобрав в грудь воздуху, сколько он мог, Ника закрыл глаза и крикнул «ура». Одинокий его возглас подхватили сотни и тысячи глоток и снова шапки полетели вверх.

Вдруг кто то тронул его за плечо. Обернувшись и открыв глаза, он увидал Юрия Левашова, своего товарища по корпусу.

— Идешь? — спросил его Юрий.

— Да, — ответил Ника, — а ты?

— Конечно. Наш полк выступает через четыре дня, — и прибавил: — хорошо, что я тебя встретил, я собирался к вам.

Они вышли из ворот и, взяв извозчика, приказали везти себя на вокзал.

 

IV.

В поезде была страшная давка. Вагоны были битком набиты офицерами и запасными, стояли даже в коридорах. Говорили только о войне. На одной из промежуточных станций вышла группа драгунских офицеров с полковником во главе.

— Поздравляю вас, господа. Мы все должны радоваться, что выбор Государя пал на Великого Князя, — говорил полковник.

Великий Князь назначен Главнокомандующим — сообразил Ника и мгновенно в его глазах стала высокая фигура этого человека, столь поразившая его в прошлом году в Красном Селе.

Юрий тотчас же нашел знакомых среди офицеров, представил им Нику и время пролетело незаметно в спорах и разговорах о войне.

— Драгуны уже идут, — указал Юрий на полковника и его офицеров, — они первые столкнутся с австрийцами, — и, вздохнув, прибавил: — счастливцы.

В Б., где им надлежало сойти, поезд прибыл около 4-х час. пополудни. Сходя с вокзального подъезда, Ника, запутавшись в толпе, столкнулся лицом к лицу с какой-то дамой и, пробормотав извинение, бросился догонять Юрия, но его окликнули.

Он обернулся, ища глазами окликнувшего и вдруг почему-то покраснел.

— Вы уже не узнаете своих знакомых, пан Баженов, — сказала по-польски дама и протянула руку.

— Вы, вы Виктория Августовна, какими судьбами, — путаясь и краснея, повторял Ника.

— Ну, что, идете? — перебила его дама, и посмотрела в сторону Юрия, нетерпеливо переминавшегося с ноги на ногу.

— Да, да, конечно, — обрадовался вдруг Ника, — через пять дней мы…

— Я завтра буду у вас, — снова перебила она его, — и сказав, — передайте привет вашим, — скрылась в толпе, прежде чем Ника нашелся что-нибудь ответить.

Ника и Юрий запоздали к обеду и им накрыли отдельно на балконе.

Все обступили их с вопросами, больше всех приставал Сережа. Константин Михайлович молча слушал, изредка задавая какие-нибудь вопросы. Он вообще мало говорил и любил больше слушать.

— Ну что ж, — повторил он нисколько раз, — повоюем, повоюем…

Его спокойствие передалось как-то всем и все повеселели.

Юрий, рассказав все новости и анекдоты, которые слышал в последнее время в полку, поднялся со своего места и сказал:

— Да, вот еще последняя новость: обе дочери генерала Левицкого ушли на войну добровольцами в кавалерию.

Сонечка посмотрела на него и, поймав его взгляд, опустила глаза и вдруг ушла в комнаты. Эту сцену заметил только один Ника.

Обеспокоенный, он пошел за сестрой и нашел ее в ее комнате.

Сонечка лежала на кровати ничком.

— Уйди, — сказала она, — когда он вошел, — уйди, Ника, пожалуйста, — повторила она. — Ты догадался, ты все знаешь, я тебе как-нибудь все расскажу, а теперь оставь меня одну, — и она заплакала.

Ника вернулся на балкон. Там остались только Юрий с Константином Михайловичем. По спокойному лицу Юрия он понял, что никто кроме них двоих не придал никакого значения уходу Сонечки.

— Эта будет серьезная война, — говорил Константин Михайловича — но у меня почему-то твердая уверенность, что немцы будут разбиты. Подумай только: Россия, Франция, Англия, Сербия, Черногория и Бельгия — вся Европа против них. И все как воодушевлены! Война всех соединила, словно кто-то всем шепнул какое-то вещее слово.

 

V.

Чудесные и ласковые стояли июльские дни и жарко грело солнце. Уже наливались яблоки к первому Спасу и пригибали отяжелевшие ветки к земле, а в полях косили хлеб и звенели косы от зари до зари. Синее небо стало еще синее и прозрачнее, словно пришла уже осенняя ясность.

Ника и панна Виктория стояли на бельведере над озером. В военной форме, и без того стройный, Ника казался еще стройнее и тоньше, и странно было подумать, что скоро маленькие, по-женски белые его руки подымут жестокое оружие на врага.

— Я никак не могу себе представить, — говорила панна Виктория, — как будете вы сражаться, вам бы писать стихи, или вставить вас в старую раму и повесить на стену и рассказывать своим знакомым: — вот кузен моей прабабушки, поэт и мечтатель, в 1819 г. был убит на дуэли ротмистром таким-то, причина была, кажется, романическая.

— Отчего, — спросиk Ника, словно обидевшись, — отчего вам так кажется? — и потупился.

— Не знаю, — отвечала панна Виктория и посмотрела на Нику, глаза ее стали мечтательны и ласковы.

— Что с вами, Виктория Августовна, — обеспокоенный заговорил Ника, — откуда это у вас? Мы всегда были с вами добрыми друзьями, но никогда не говорили вы так.

Панна Виктория ничего не ответила, обняв колонку бельведера смотрела на озеро, на лес, лиловевший за ним, и уходивший далеко-далеко, а над лесом ясное синело прозрачное небо.

— Странно, — заговорила опять панна Виктория, — вот Януш тоже идет на войну, но нет у меня к нему чувства жалости. Он такой уверенный, сильный и наверно жестокий, настоящий воин, и Юрия Николаевича не жаль, а вот вас жаль. Я бы не пустила вас, если бы могла.

Нику начинало уже злить это участие, он был весел и почти счастлив, он уже привык к мысли о войне и в нем вдруг пробудилось какое-то новое незнакомое чувство, желание подвига и мысль о смерти не приходила ему в голову.

— Конечно, могут убить, — думал иногда он, но думал так же почти спокойно, как идя на экзамен думал об одном, из сорока, непрочитанном билете.

Он постарался представить себе высокую фигуру Януша, с холодным блеском стали в серых глазах и жестоким ртом, и Юрия Левашова, чем-то похожего на Дениса Давыдова, и наконец себя. Ну, хорошо, те как-то привычны в мундире и все уже привыкли считать их за солдат, но чем я не солдат? Ведь все остальные, которые никогда не думали о войне, а теперь идут, все ведь такие же, как я, такие же неловкие и смешные и так же путаются в сабле. Я, пожалуй, еще ловчее многих и он недовольно ответил.

— Пустяки, Виктория Августовна, все идут, чем же я хуже других? Мне и сам Бог велел быть офицером, ведь, все Баженовы служили царю, и простая случайность, что я пошел, в университет. Пойдемте-ка лучше домой, а не то опоздаем к обеду.

— Не пустила бы я вас на войну, когда бы была моя воля, — повторила Виктория. — Не такие там нужны, а такие, как Януш, как ваш отец или Юрий Николаевич, — и, опять обхватив колонку, стала смотреть на озеро.

Вдали прогромыхал поезд. Прислушиваясь к его шуму, думал Ника:

— Может быть через пять дней и меня повезет так же поезд, туда… — Он посмотрел на запад, где лежала в ста верстах граница. Такое же ясное небо наверное и там, и такое же ласковое солнце. И вдруг ему стало весело и радостно и захотелось подвига.

Скорей бы, скорей бы… — думал он, — там все так необычайно, все ново. О страхе и смерти он не думал, в глазах проходили стройные ряды пехоты и неслась кавалерия, а в ушах, басом гудели далекие пушки, и над всем в синем небе висел, потрясая мечом, золотой двуглавый орел.

 

VI.

После вечернего чая Сонечка тотчас же встала из-за стола и позвала Нику.

Когда они сошли в сад и, обойдя большую круглую клумбу, сели на скамейку, Сонечка сказала:

— У меня, Ника, большая радость, но это страшная, страшная тайна, поклянись, что ты никому не скажешь, даже маме.

— Ну, конечно, Сонечка, — отвечал Ника, уже догадываясь о чем будет речь, и прибавил:

— Почему же ты не хочешь сказать об этом маме?

— У меня примета. Понимаешь, никто никто не должен этого знать. Юрий просил сказать только одному тебе, потому что ты его друг и тоже идешь на войну. Не перебивай и слушай, — сказала она, заметив, что Ника собирался что-то возразить, — после скажешь, дай мне кончить сначала. Вчера мы долго говорили с ним, я все убеждала его остаться, ведь папа мог бы устроить, неправда ли, но он настоял. И помнишь, как я убежала, когда он сказал о барышнях Левицких. Это он нарочно, чтобы упрекнуть меня в эгоизме. Он убедил меня, и я согласилась и даже пойду в сестры милосердия, но только за ним с его полком, чтобы быть ближе. Ах, как я счастлива, — всплеснула она руками и вдруг сказала, указывая на балкон: — посмотри, какой он красавец, у него есть какое-то сходство с папой, точно он его сын. Неправда-ли странно?

Ника посмотрел но указанному направлению. Освещенное шандалом, видное в профиль лицо Юрия точно имело отдаленное сходство с лицом Константина Михайловича, но красивым его назвать было нельзя. Резкие и определенные черты делали его мужественным, почти суровым. Небольшая голова на сильной шее была как-то ловко прилажена к атлетической сухой фигуре и Ника невольно вспомнил слова Виктории: «вот Януш, ваш отец и Юрий Николаевич настоящие воины, а вас бы я не пустила, когда бы была моя воля».

— Как ты думаешь, Ника, — вывела его из задумчивости Сонечка: — ведь не убьют его, ведь это было бы очень большой несправедливостью, ну пусть ранят — я буду ухаживать, ночей не спать, я выхожу, я смогу, соберу все силы, всю любовь, а вырву у смерти, но убивать, правда, ведь несправедливо? Ты подумай, ведь мне всего двадцать лет и вдруг. Ах, нет-нет, не хочу и думать даже, этого не должно случиться.

Ника опять ничего не ответил, он вдруг как-то отупел и перестал понимать, что говорила Сонечка. Ее слова казались ему нелепыми и неуместными, ему было даже как-то неловко за нее. Как можно говорить такие вещи, — думал он, — что это такое, неужели только в этом выражается любовь?

— Ника, продолжала Сонечка, — знаешь, что мне пришло в голову, ужасная нелепость? — но ее прервал голос Евгении Дмитриевны, позвавшей:

— Сонечка, поди ко мне, друг мой.

Сонечка крикнула:

— Иду, — и поцеловав Нику на лету, побежала к балкону.

Оставшись один, Ника вспомнил тотчас о панне Виктории и невольно сравнил с ней Сонечку.

— Вот эта женщина может вдохновить на подвиги. В ней любовь и гордость за любимого уживаются вместе, она способна сражаться рука об руку с возлюбленным и никогда не покинет в унижении, но не задумается уйти от немилого богатства. Ей не страшен позор, своею любовью она из шалаша сумеет создать дворец и ничто не унизит царственной ее гордости.

Он не заметил, как подошел к нему Юрий и положил руку на плечо.

— Соня все рассказала тебе? — спросил он.

— Да, — очнулся Ника, — и я очень рад за вас обоих.

— И я тоже, — ответил Юрий, — только боюсь, выдержит-ли она, она слишком еще институтка. И это очень плохо.

Ника посмотрел Юрию в лицо. Оно было сурово и строго; плотно сжатые губы выражали непобедимое упорство и вся его фигура высокая и могучая казалась воплощением силы и жестокости.

 

VII.

Ника страшно волновался и гнал своего Рустана, боясь запоздать. Он просил свидания у панны Виктории, и гордая полька, зная что ее недолюбливает Евгения Дмитриевна, чтобы избежать лишней встречи, назначила Нике приехать в Летичи (так называлось имение ее отца).

Этот день был последним днем в доме перед выступлением в поход и Нику задержал долгий и торжественный семейный обед, а уехать от обеда было неудобно. Наконец, показались и «Летичи» с высокой белой башней господского дома и прудами.

Панна Виктория встретила его сама и тотчас же провела в своп комнаты.

Первое время они молчали. Ника как-то не находил слов, чтобы начать разговор, панна Виктория смотрела на него, не сводя глаз, что еще больше увеличивало его смущение. Наконец, она заговорила первая.

— Итак, вы едете на войну? — спросила она, все еще не сводя с него глаз.

— Да, еду, — отвечал Ника, — завтра, а после завтра бригада выступает в поход.

— Ну, дай вам Бог всего хорошего и счастливо вернуться домой героем и победителем.

Ника как-то принужденно улыбнулся, ее слова показались ему ненужными и пустыми.

— Не думайте плохо обо мне, — продолжала она, не дав ему времени, чтобы ответить, — но право я как-то затрудняюсь сказать вам что-нибудь другое. Вероятно другие бы нашли что сказать, вернее что нужно говорить в таких случаях, а я не умею. Я как то всегда боюсь впасть в сентиментальность и потому часто кажусь холодной. Но это не верно. Вот мы уже год как знакомы, и я привыкла к вам, с вами легко, вы ничего не требуете, а наоборот — своим спокойствием и какой-то уверенностью много давали мне. И вот мне жаль, что уходит человек, который давал мне это спокойствие, самое важное для меня. Не будь войны все бы было по старому, а теперь все перевернулось и я растерялась. И это только оттого, что уезжаете вы, человек, который умел давать моей жизни должное направление. Не знаю, с какими мыслями ехали вы ко мне, но мне очень хотелось бы сказать вам много хороших ласковых слов, да вот не могу. И только одно я могу, это поблагодарить вас за вашу дружбу и доброе отношение.

Первое время Ника ничего не понял и не знал, что ответить, но потом оправился и сообразил, что иного и не могла сказать панна Виктория и что то, что она сказала, было именно единственно нужное и правдивое. Разве нехорошо, что его благодарили за дружбу и разве он не давал этой дружбы, но почему же у него такое странное ощущение, будто бы его обманули или отняли что-то очень дорогое, но что, он и сам не знал.

— Спасибо вам, Виктория Августовна, — начал он, — я очень благодарен вам за все, но право же вы преувеличиваете мои заслуги, они не стоят…

— Нет, стоят, — перебила она его, — вы и сами не знаете, чего они стоят, — и вдруг, оборвавши на полуфразе, голосом, в котором угадал Ника, под внешней холодностью, необычайную поразившую его печаль, сказала: — ну, до свиданья, милый мой друг, не прощайте, а до свиданья.

Удивленный и сбитый с толку понял Ника только одно, что ему должно уйти, потому что больше оставаться было незачем.

Не помня себя, прошел он ряд комнат, сопровождаемый хозяйкой, раскланялся на ходу с каким-то важным на вид стариком, которого панна Виктория назвала своим дядей, и, вскочив на лошадь, марш маршем погнал ее домой.

Выехав за ворота, он невольно обернулся.

Панна Виктория стояла в подъезде и махала ему вслед красным платком.

Что за дикая женщина!.. — подумал Ника и пришпорил Рустана.

 

VIII.

Перейдя границу, русские войска двигались почти безостановочно, и только около половины августа австрийцы сделали первую серьезную попытку задержаться на реке Золотой Липе.

Был ясный субботний день, но не жаркий, и ясное голубое небо упиралось в зеленые холмы. Длинная колонна бригады, громыхая и звеня, медленно тянулась по пыльному широкому большаку, возбуждая любопытство крестьян, работавших на полях.

В походе шли вольно, офицеры и солдаты часто выходили из строя, кто попросить воды, кто просто движимый любопытством поболтать, и все возвращались довольные и приятно удивленные.

— Совсем, как наши мужики и язык очень схож, — говорили офицеры.

— Ен, вишь, тоже наш рассейский, — делились между собою впечатлениями солдаты.

Ника ехал обочиной дороги и думал о доме и о Виктории. Накануне получил он письма от Сонечки и панны Виктории. Сонечка писала, что поступила в общину сестер милосердия и по окончании курса поедет с отрядом в кавалерийскую дивизию, в состав которой входил полк Юрия. Дома все бодры и хлопочут над устройством лазарета, согласно желанно папы. В конце была приписка: к нам приезжала Виктория Августовна, привезла целый воз белья и просилась в наш лазарет.

Письмо Виктории было совсем иное, заставлявшее волноваться и радоваться.

Ника вынул из сумки узкий английский конверт, пахнущий какими-то удивительными, незнакомыми ему духами и, закрыв глаза, прижал его к губам. Опять незнакомые духи ударили ему в голову, и в глазах пошли круги, За две строчки, — думал он, — за две твои строчки можно стать героем и отдать жизнь. Убаюкиваемый мерным покачиванием в седле и звенящим громыханием орудий, сладко дремал Ника и видел чудесные сны.

Так вторую неделю двигался он увлекаемый потоком общего движения вглубь чужой вражеской страны, меньше всего думая о страхе и смерти, с жаждой необычайного подвига, чтобы оправдать любовь своей милой. Часто на биваке видел несбыточные сны, страшные сражения и она всюду вела его к подвигу и победе. Вдруг резкий сигнал «на позицию» — прервал его дрему и он открыл глаза.

Так же светило солнце, то же ясное небо упиралось в зеленые холмы, но длинная колонна бригады вытягивалась уже поперек большака.

Проскакал бригадный генерал с адъютантом и, что-то крикнув, скрылся.

Ника бессознательно повернул Рустана вправо. Батарейный, подполковник Иван Петрович Кашин махнул шашкой. Натянулись постромки у передков, что-то прокричали ездовые, и звеня ринулись 200 лошадей и потонули в облаке пыли.

Ника скакал, стараясь не отстать от своего отделения. Все перепуталось у него в голове, он ничего не соображал, сердце рвалось, будто бы ему вдруг стало тесно в груди, а в ушах стоял только свист и не хватало дыхания.

Он не знал, где он, и только черное бородатое лицо старшего фейерверкера Анисимова успокаивало его, значит он на месте и все хорошо. Только бы не потерять Анисимова.

Вскоре батарея выехала на шоссе и где-то слева затрещали пулеметы. И вдруг, потрясая воздух, не долетев до шоссе, разорвалась шрапнель. Началось, — подумал Ника радостно, и поднял голову.

Влево от шоссе на равнине копошилось множество людей и то и дело над ними вспыхивали круглые белые облачки, и когда уже совсем они истаивали в ясной голубизне неба, доносилось подряд несколько ударов.

Бум, бум, бум.

Пулеметная трескотня внезапно стихла, батарея свернула с шоссе, заехала за цепь невысоких холмов и пошла шагом. Спустя минуту, люди уже хлопотали у снятых с передков орудий.

 

IX.

Батарея уже с полчаса обстреливала свой участок. Теперь поле за шоссе было пусто, австрийцы скрылись в лес, на опушке которого стояла их артиллерия, приметная только по взлетающим круглым облачкам.

Австрийцы все никак не могли пристреляться, давая перелеты, и пока на батарее не было ни одного раненого.

Ника совершенно успокоился и внимательно в Цейсс рассматривал неприятельское расположение.

Совсем не страшно, — думал он и весело переговаривался с Анисимовым и наводчиками.

— Ну, лезь, лезь, — добродушно покрикивал веселый № 3 курносый и плосколицый рязанец Курочкин, втискивая снаряд в черный зев орудия и лукаво поглядывая на Нику.

Ника улыбался и все вторили ему дружным смехом.

— Ну-ка, Анисимов, ахни-ка по тому дереву, видишь, корявое такое влево от сухого бука, кажется там орудие, — проговорил Ника, передавая ему Цейсс.

— Ну что, как у вас, прапорщик? — услыхал вдруг Ника чей-то окрик и, обернувшись, увидел сына воинского начальника.

Сын воинского только в этом году окончил училище и не мог еще привыкнуть к офицерским погонам. Вся его фигура и лицо выражали радость, смешанную с любопытным и тем приятным возбуждением, которое испытывает человек впервые выпивший крепкого вина.

Ника приложила» руку к козырьку и, щелкнув каблуками, отрапортовал.

— Отлично, г. поручись, вот хотим подбить австрийское орудие, — и он указал на Анисимова.

— Кажется будет дело, — весело проговорил подпоручик и, закурив папиросу, уставился Цейссом в лес.

— Да, пожалуй, — отозвался Ника и, обратясь к Анисимову, спросил: — Ну что, готово?

— Так точно-с, сейчас угостим, — и вопросительно посмотрел на Нику.

— Круши, — сказал Ника, махнув рукой и тоже уставился Цейссом в лес, широко раздвинув ноги.

Орудие ахнуло и зазвенело. Снаряд поднял тучу пыли и когда она улеглась, корявого дерева уже не было.

Вдруг внимание Ники привлекло странное жужжание. Бессознательно подняв голову, увидел он высоко в небе черную точку.

— Аэроплан, — догадался он и тотчас же подумал: — наш или австрийский.

Точка между тем быстро увеличивалась и скоро можно было рассмотреть отдельно гондолу и крылья.

Стоявшая позади пехота открыла по аппарату беглый огонь, но смелый летчик спускался все ниже.

Наблюдая за ним, Ника вдруг заметил, что аппарат вздрогнул и из гондолы высунулась рука. Вслед за тем почти тотчас же раздался оглушительный взрыв, слившийся с выстрелом орудия и Нику забросало землей. Он упал на землю и подумал: неужели убит?

Кто-то стонал вблизи, Ника поднял голову, попробовал шевельнуться и, не ощутив нигде боли, быстро вскочил на ноги.

Около стонавшего хлопотали санитары.

— Что такое? — спросила» Ника, подбегая.

— Так что их благородие ранены с машины, — сказал кто-то.

Ника вспомнил о аэроплане и поднял голову. Аппарат, наклонившись одним крылом, круто падал между холмами и лесом. Сзади кричали «ура» и слышался топот сотен ног.

— Подбили, — сообразил Ника и, оглянувшись назад, увидел бегущую пехоту.

— Ах да, подпоручика ранили, — вспомнил он и подошел к носилкам.

Офицер лежал ничком и громко стонал.

— Должно в живот попало, — сказал кто-то из толпы.

Ника посмотрел на лежащего, потом на солдат и вдруг почувствовал, как к горлу подкатили какие-то сладкие комья.

— Чего они тут собрались, — думал он, оглядывая обступивших солдат, и почему возятся санитары, а не несут раненого на перевязочный пункт. И вдруг, не помня себя от мгновенного гнева, крикнул:

— Марш по местам, нечего глазеть, — и пошел к батарее.

 

X.

Уже вечером поздно на биваке узнал Ника, что сражение закончилось полным разгромом австрийцев и главные наши силы перешли реку. После падения австрийского аэроплана атака нашей пехоты, свидетелем которой он был, выбила неприятеля из леса. Батарею отвели вправо и поставили в резерве и только под вечер ее передвинули вперед верст на пять, где и расположили  на биваке. Оказалось, что за день батарея потеряла около сорока человек нижних чинов и одного офицера, сына воинского, который через час умер от раны. Ника долго удивлялся, как это он не видел ни раненых, ни убитых, и удивился еще более, когда к нему подъехал командир батареи и сказал:

— Поздравляю вас, прапорщик, с боевым крещением и молодецким делом.

На другой день рано поутру на батарею приехал Константин Михайлович и, поблагодарив всех от имени командующего армией за победу, подошел к сыну и сказал:

— Поздравляю тебя георгиевским кавалером, — и, обняв, поцеловал в губы.

Тут только Ника заметил на отце генеральские погоны и, вдруг вытянувшись, по военному ответил:

— Рад стараться, ваше превосходительство.

— Ты что же это, — спросил его Константин Михайлович/, ласково, — обалдел, что ли?

— Я ничего не понимаю, папочка, — сознался Ника, — ничего, при чем здесь я. Вчера стреляли, потом прилетел аэроплан, потом побежала пехота и вдруг победа. Я даже и сражения не видел.

— И никто его не видит, да и невозможно видеть, — отвечал Константин Михайлович, — а ты вот лучше скажи, как угораздило тебя разбить двумя пушками неприятельскую батарею. Ведь ты спас этим нашу пехоту. посланную в обход, — но, увидав ничего непонимающее Никино лицо, махнул только рукой и сказав: — ну и чудак же ты, братец, — уехал.

Шли дни за днями, бригада, которой теперь командовал Константин Михайлович двигалась вперед и с нею шел Ника.

Как гроза, пронеслись бои под Гнилой липой, наконец пал Галич и теперь бригада направлялась ко Львову.

Ника уже перестал удивляться, что ничего не видно и не понятно в сражении, он привык уже стрелять по сказанному направленно, и, не рассуждая, твердо верил, что в этом и заключается сущность боя, долженствующая привести к победе, и что он точно совершил подвиг, раз ему дали георгиевский крест.

Только однажды, отбивая атаку венгерской кавалерии, темной массой надвигавшейся на батарею, он испытал страх. Но не страх смерти, а подобный тому, как часто испытывал он за шахматами, заметив искусно подготовленную атаку партнера.

Тогда он вспомнил о панне Виктории и ждал подвига, ждал что вот подойдут враги, и мысленно стоя у орудия представлял себе, как сделает последний выстрел и бросится навстречу с шашкой, как побегут за ним всегда веселый Анисимов и плосколицый Курочкин.

Но кавалерия повернула в восьмистах шагах обратно и ускакала рассыпавшись в цепь, и долго еще они стреляли неизвестно для чего (потому не в кого было стрелять, так ему казалось) пока не приехал ординарец и не передал приказания перенести огонь на деревню, что горела вправо.

Ника послушно исполнил приказание и стрелял до самой темноты, когда снова прискакал ординарец и сказал, что батарей приказано войти в город вместе с пехотой.

На другой день в штабе бригады он узнал от отца, что город сдался разгромленный русской артиллерией, и что вчера была одержана блестящая победа. Тогда он окончательно уверовал, что побеждать — значит точно исполнять приказания свыше и успокоился. В походе каждый день походил на предыдущий, кроме тех, когда происходили бои, но и сами бои мало чем отличались один от другого и Ника жил изо дня в день, спокойно исполняя, что ему приказывали, думая о Виктории, а вечерами, если не слишком уставал за день, писал письма.

 

XI.

После проводов для Сонечки наступила совсем новая жизнь. Она будто позабыла обо всем, чем жила до сих пор и в голове было только две мысли: одна о Юрии радостная и тревожная, другая о Константине Михайловиче и Нике, покорного ожидания, и почти примиренная.

Мысль о Юрии жила в ней постоянно, не покидая ни на минуту, даже во сне, мысль об отце и брате то приходила, то уходила, но каждый раз когда приходила, то сердце ее сжималось от тоски и тревожного предчувствия.

Евгения Дмитриевна, проводив мужа и сына на войну, вскоре занялась устройством лазарета, исполняя волю Константина Михайловича, и была в больших хлопотах, Сонечка же не могла разгадать: печалится ли она или нет. Конечно, знала она, что матери очень тяжела была разлука, но ни разу не видела она ее предавшейся отчаянию. Может быть это происходило оттого, что неразлучно с нею были Леночка и Сережа, больше мешавшие, чем полезные, и при них не хотела Евгения Дмитриевна показать своего малодушия, а может быть и оттого (а это знала Сонечка), что велика была у нее вера в справедливость и милосердие Божие.

К тому же письма из действующей армий получались почти ежедневно и в них сообщалось только об успешном походе и ничего не говорилось о столкновениях с неприятелем. Газетные же известия подтверждали, что Константин Михайлович не скрывал ничего ради успокоения, да и Сонечка знала, что отец скорее скажет горькую правду, чем решится на обман. Юрий тоже писал аккуратно и с каждой почтой Левитка с таинственным видом вручал ей открытку или длинный голубоватый конверт, неизменно любопытствуя.

— А что пан пишет хорошенького?

Через неделю после отъезда Сонечка каждый день стала ездить в Б. в военный госпиталь, где проходила курс сестер милосердия, а еще через неделю Евгения Дмитриевна, устроив совсем лазарет, написала медицинскому начальству официальную бумагу и стала ожидать раненых.

В начале августа неожиданно приехала в Баженово панна Виктория. Сначала Сонечка не узнала в строгой монашенке-сестре красивую и гордую польку, а узнав, вдруг почувствовала к ней какую-то нежность и умиленость.

Панна Виктория приехала к Евгении Дмитриевне проситься в лазарет и привезла с собою целый воз белья.

Как ни не любила Евгения Дмитриевна панны Виктории, но щедрый дар ее и смирение, с которым просила та принять ее труд, сменили скоро все недоброжелательство на милость.

— Ну, спасибо вам, милая, — молвила Евгении Дмитриевна, как могла ласковее, — оставайтесь, конечно, и работайте, может ли быть об этом речь? Я всем рада, кто хочет, — и она, не кончив фразы обняла панну Викторию и, поцеловав в лоб, повела к себе в комнаты.

На другой день привезли семь раненых артиллеристов и панна Виктория целые дни проводила в Баженове.

Сонечка скоро подружилась с нею, целыми днями были они неразлучны, и часто не спали ночей около тяжело больных.

Леночка сразу же влюбилась в панну Викторию, гладила ее руки, смотрела ей в глаза и, вздыхая, говорила:

— Какая вы, Викенька, красавица.

Панна Виктория только улыбалась в ответ и шла к больному, если кто-нибудь стонал, или говорила:

— Сами вы, Леночка, красавица, куда краше меня, потому что всего вам четырнадцать лет.

Сонечка заметила, что панна Виктория ловчее ее делает перевязки и при ней больные как-то спокойнее и дивилась, отчего бы этому быть. Сначала она удваивала старание и терпение, и сокрушалась, что не успевает, но вскоре примирилась, с покорностью решив, что каждому сделать дано но мере его сил, и зависти у нее не было.

 

XII.

Уже август подходил к концу и широко разлилось пламя огромной войны, захватив пол Европы. Над полумиром огневело кровавое зарево небывалых пожарищ и больно сжималось Сонечкино сердце, когда читала она телеграммы с войны.

Часто приходила она к панне Виктории, ища утешения.

— Что это, Викенька, за ужас, ведь нет на земле клочка, где бы ни лилась кровь. Проклятые немцы.

Панна Виктория молча выслушивала Сонечкины излияния, потом успокаивала ее, говоря:

— Не расстраивайтесь, Сонечка, все равно ведь не поможете, не думайте больше об этом, вам надо быть бодрой и сильной. Помните, что в тоске и печали не почерпнете вы сил, а растратите их.

И Сонечка дивилась, как она так спокойно относится ко всему.

— У меня есть дело, — говорила тогда панна Виктория, — которому должна отдать я как можно больше любви и силы, и нет у меня другой мысли, как только о нем. Вот посмотрите на Евгению Дмитриевну, какая она бодрая и как у нее все спорится. А вы вот сидите и печалитесь, а у Гладкого температура не измерена, и Байкову надо дать микстуру.

Тогда устыженная Сонечка, низко опустив голову, шла в палату и панна Виктория долго смотрела ей вслед.

Но давая Байкову микстуру или помогая панне Виктории в перевязочной, думала Сонечка о своем — Юрии. Иногда вдруг казалось ей, что на столе лежит не Байков, или Гладкий, а Юрий и тогда кругом шла у нее голова и сердце переставало биться и только окрик панны Виктории или матери пробуждал ее.

После взятия Львова, пять дней не находила она себе места, пока не пришла телеграмма от Юрия. Телеграмму привез из местечка нарочный, и сдал под расписку Евгении Дмитриевне, которая отнесла ее дочери.

Принимая телеграмму, Сонечка стала вдруг вся белая и у нее задрожали руки.

А когда прочла она: «жив, здоров, целую», то заплакала и упала матери на руки.

Евгения Дмитриевна прочитала телеграмму, посмотрела на Сонечку, покачала головой и сказала:

— Ну, полно Сонечка, чего же плакать, ведь жив, здоров, только Бога даром гневишь, неугодные это Богу слезы. Посмотри на Викторию Августовну, не такая она, скромница, у нее ли нет милого на войне, а каким молодцом держится. Не могу не похвалить, хоть и не лежит мое сердце к ней, а ты вот замкнулась в своем одиноком чувстве, и когда читаешь, как умирают другие, знаю я уже, по глазам вижу, не оттого плачешь и грустишь, что жалеешь о них, а потому, что страшно прочесть среди них имя Юрия. Ради него только подвиг твой. Стыдно, Сонечка, не ожидала от тебя я этого.

Когда мать ушла, Сонечка долго еще сидела и думала.

Может быть и права мама, что не в этом любовь к родине, но важнее для меня жизнь Юрия, потому всюду с ним, где бы ни было, будет моя родина и подвиг мой, конечно, ради него. Но ничего нет дурного в моей любви, потому что и он, как другие, сражается и проливает свою кровь, а что его кровь мне всех дороже, то что до того маме. разве папа и Ника не дороже ей Байкова и Гладкого? И не одна я, не у одной меня есть Юрий, много женщин на Руси, у которых пошли мужья и любимые, приняли на себя подвиг милосердия только ради их памяти, а что не могу смириться я при мысли о ужасе, если Юрий, то, ведь, это потому только, что милее он мне всех. Тех, других жалко по разуму, а о Юрии сердце болит.

Заходящее солнце ударило в комнату и вся розовая в золотых лучах его подошла Сонечка к окну На поля рассыпало солнце золото, а под ним стоял темный и зеленый лес, и там далеко-далеко за лесом скачет Юрий на вороном своем коне. И вдруг стало Сонечке радостно, что есть у нее милый. Став на колени, прошептала она: — Господи сохрани раба Твоего Юрия на всех путях его… — и поднявшись вышла из комнаты.

 

XIII.

После разговора с матерью Сонечка стала сдержаннее, решив все таить от других. Панна Виктория это тотчас заметила и даже как-то сказала раз:

— А вы, Сонечка, ко мне переменились.

Сонечка испугалась, как бы себя не выдать и ответила, как могла ласково:

— К вам, Викенька, нисколько я не изменилась, а вообще, правда, я чувствую в себе большую перемену, — и еще больше затаилась в мыслях о Юрии.

После взятия Галича, прислал Константин Михайлович письмо, в котором писал:

«Поздравляю тебя, Женичка, генеральшей, и с сыном героем. Оба живы и здоровы и невдолге двигаемся отсюда через Львов на Варшаву. Пока благодарение Богу одерживаем победу за победой и на будущее время уповаем так же поразить врага».

Прочитав письмо, Евгения Дмитриевна целую неделю ходила гордая, Сережа тотчас же написал отцу письмо и вывел на конверте огромными буквами: его превосходительству К. М. Баженову, а Леночка стала звать Евгению Дмитриевну матерью героя.

Сонечка особой радости не выказала, на мгновенье лишь шевельнулась у нее в душе гордость за отца и брата, но скоро мысли ее снова вернулись к Юрию.

После галицийской битвы, панна Виктория вдруг начала собираться на войну.

— Куда вы? — старалась отговорить ее Евгения Дмитриевна. — Успеете еще, как же мы останемся без вас?

Говоря так, Евгения Дмитриевна не кривила душой, панна Виктория была ей надежной помощницей и она совсем примирилась с ней.

— Пора уже, — говорила панна Виктория, — чувствую, что пора и мне ехать, здесь мне как-то неспокойно, не уговаривайте, все равно уеду.

Сонечка тоже пыталась ее уговаривать, но безуспешно.

— Нет, пора, — стояла на своем панна Виктория, — хоть и жалко мне расставаться с вами, но я не останусь.

Собралась в три дня, и, напутствуемая добрыми пожеланиями Евгении Дмитриевны и Сонечки, и слезами Леночки, уехала.

Оставшись одна, Сонечка как-то ожила и старалась по мере сил заменить матери панну Викторию.

Довольно малодушия, — думала она, — своею слабостью я изменяю памяти Юрия, не я ли обещалась ему быть бодрой и сильной? — и вспомнила слова Юрия: — любовь без дел мертва есть.

Так, сама не замечая, втянулась она в работу и заменила во всем панну Викторию и легок был ей подвиг милосердия в память Юрия.

С дороги панна Виктория написала нисколько писем и каждое письмо было полно поклонением доблести героев.

Читая ее письма, каждый раз говорила Евгения Дмитриевна:

— Каюсь, грешница я перед Викенькой, не любила я ее, да и кто бы мог подумать, что такая белоручка и гордячка способна на любовь к ближнему, больше чем к самой себе? Вот уж подлинно — по виду встречают, по сердцу провожают. Видно много в ней старой польской крови, не по нынешним временам ей бы жить, нынче женщин ценить не умеют. Счастлив будет тот, кого она полюбит.

Слушая речи матери, сокрушалась Сонечка, думая — отчего не могу я, как Викенька, отказаться от Юрия и не ради его одного, а ради всех тех, что умирают теперь на полях, пойти к ним и понести свою любовь? Ведь не меньше ее люблю я Россию, или может быть любовь моя однобокая, только ради его одного? Разве не могу я тоже найти труда и для всех быть равно нужной, как Викенька? Что с того, что он мне милее?

Но тотчас же ответила самой себе мысленно: Нет, не могу, потому что пойду не ради всех, а ради его одного. Лучше уж здесь оставаться, чем обманывать самое себя.

 

XIV.

23 сентября кончились все сомнения Сонечки. 20 привезли раненого Юрия. Евгения Дмитриевна узнала о приезде его заранее из телеграммы Константина Михайловича и подготовила Сонечку. Сонечка встретила весть спокойно и только, увидав исхудавшее лицо Юрия, едва удержалась, чтобы не вскрикнуть.

Осмотрев раненого, доктор весело потер руки и сказал:

— Благодарите Бога, поручик, — редко кто так легко выигрывает двести тысяч.

— Благодарю вас, — сердито буркнул Юрий, — великая радость в двадцать пять лет записаться в инвалиды.

— Инвалидом вы не будете, — утешил доктор, — а в строй — крышка, ни под каким видом, и думать нечего в эту войну, нога для кавалериста — первое дело.

На другой день приехал отец Юрия — отставной сановник и перевез сына к себе в имение. Сонечка поехала проводить Юрия.

Сначала Евгения Дмитриевна противилась, но старый сенатор уговорил ее; все равно я бы пригласил на дом сестру милосердия, а для Юрия Софья Константиновна не только сестра, но и лекарство, а сестрицу я вам пришлю, кстати и белье для раненых. И тут же, порывшись в бумажнике, подал Евгении Дмитриевне пять сторублевок, говоря:

— Примите пока от меня, ваше превосходительство, на лазарет, а дочку отпустите, что я один старик буду с больным делать?

Евгения Дмитриевна покорилась необходимости, зная, что Сонечку все равно не удержишь.

Сонечка нежно простилась с матерью и, уезжая, молвила:

— Прости меня, мама, не гожусь я для великого подвига, отпусти меня на малый с легким сердцем.

Евгения Дмитриевна только рукой махнула и обняла дочь.

Приехав, Сонечка тотчас асе прошла к Юрию и покаялась ему в своих сомнениях.

— Не осуждай меня строго, — сказала она, — не могла я. Вот мама и Виктория Августовна те какие то другие, те могут, а у меня вся любовь в одном тебе. Может быть, если бы не любила я тебя, была бы и я, как все, а теперь не смогла, да и не смогу верно.

По лицу Юрия видела Сонечка, что он не осудил ее и долго еще рассказывала, как жила она без него эти два месяца с одной мыслю о нем. И о Виктории Августовне рассказала, и о матери, и о том, как тревожна и мучительна для нее разлука.

Юрий слушал ее молча и когда окончила, сказал:

— Не печалься, Сонечка, никто не может сделать ничего свыше сил. И никто не мог потребовать от тебя, чтобы ты делала непосильное. Каждый по своему понял вещее слово, каждый по своему любит родину и служит ей по своему. И не мне осуждать тебя, что смогла — то сделала, то и хорошо, а во имя чего был твой подвиг — кому какое дело. Сам Государь сказал в манифесте: «уверен, что вы все, каждый на своем месте, поможет мне перенести ниспосланное Мне испытание и что все, начиная с Меня, исполнят свой долг до конца» — и ты что могла, сделала, и этим уже исполнила свой долг перед Государем и родиной. И поверь, что мать вовсе не осуждала тебя, а только по свойственному матерям пристрастно к детям, требовала от тебя большего, чем могла сделать ты. Не все же такие счастливицы, как Виктория Августовна, вот я, например, разве не мог сделать большего? Значит и мне не дано, что мог — то дал и то слава Богу, и нечего сокрушаться. Важно только одно, что вся Россия услышала Царские слова и вся Россия исполнила свой долг, каждый, как мог, по своим силам и одного врага самого страшного мы уже победили — победили почти и другого, и даст Бог победим и третьего. В каждом русском сердце живет еще заветное вещее слово и в твоем тоже, и это слово — любовь к родине.

 

XV.

Три дин пробыл Ника с бригадою во Львове, после бригаду двинули было к Городку, но, когда подошла она, все уже было кончено и Константин Михайлович получил предписание идти к Варшаве. Поход был трудный и утомительный; идти пришлось по разоренной неприятелем стране. Вместо городов и деревень, торчали обгорелые остовы построек и печально высились над ними трубы. Поля были стоптаны и изрыты траншеями, окопами и снарядами и по ним бродили крестьяне, собирали трупы и рыли огромные братские могилы.

Точно огненный ураган прошел по стране и смел все горячим своим дыханием. По сторонам дороги еще курились догоравшие селения и в воздухе стоял еще тонкий тяжелый угар.

Каждый день на бивак приходили мужики, женщины и дети, и солдаты делились с ними обедом или ужином.

Ника с ужасом смотрел на них и с каждым днем росла в нем ненависть к насильникам.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

За Юзефовым сразу вступила бригада в цветущий край, нетронутый неприятелем и все, до того злобные и угрюмые, разом повесели. Сады, пахнущие яблоками и грушами, сменялись зелеными озимыми полями, прохладные леса — садами и чистенькими деревушками и селами, и так до самой Варшавы.

На пути получил Ника письмо от Сонечки, в котором извещала она об отъезде панны Виктории в армию и сердце его забилось радостным предчувствием встречи. Наконец вступила бригада в Варшаву.

С трепетом входил Ника в Варшаву, припоминая героические времена ее. Каждый шаг по старыми улицами древнего города, когда то пышной и шумной столицы могущественнейшей державы, связывал он с тем или иным воспоминанием и вставали в его воображении герои прочитанных романов. И вдруг вспомнил он о панне Виктории, с каким чувством должна будет въехать она в столицу своей родины, над которой занялась уже новая заря?

Бригада шла Иерусалимскою улицей. Улица была запружена пестрою толпой, шумно приветствующей солдат. По тротуару, вровень с Никой, шла девушка лет двадцати, в руках у нее был букет цветов.

Вдруг глаза ее встретились с пристальным его взглядом, она подняла голову, улыбнулась и бросила ему букет. На лету Ника поймал цветы и приложился к козырьку. Она послала ему воздушный поцелуй и крикнула.

— Виват!

На мгновение высокий ее голос прорезал нестройный гул толпы, тысячи грудей вздохнули, подхватили ее возглас, и в солдат и офицеров полетели цветы.

Мужчины бросились к орудиям с раскрытыми портсигарами.

В сопровождении адъютанта, то и дело прикладывал руку к козырьку, приехал Константин Михайлович.

Увидя русского генерала, толпа шумно приветствовала его. Константин Михайлович улыбался, махал рукой и ехал дальше. Объехав все батареи, он стал во главе бригады, сделал знак и музыканты заиграли торжественный полонез.

Через весь город прошла бригада с музыкой, сопровождаемая толпой, и за Повонзками стала на бивак.

Тотчас же бивак наполнился толпами обывателей, угощавших солдат папиросами, сластями и прочей снедью и наделявшей деньгами.

Громадный русский лагерь раскинулся за городом, и кишел, словно улей, солдатами и обывателями. Седоусые мужики в кафтанах, молодые и изящные в визитках, прелестные веселые польки, старые евреи и молодые темноволосые с задумчивыми вечно печальными глазами и алыми губами еврейки, все толпились, кричали и с радостными оживленными лицами совали солдатам всякую снедь.

— Ослобоните, господа, — смеясь просил белобрысый солдатик, канонир Никиного взвода, перегруженный какими то свертками, коробками с папиросами, и проч. — куда мне одному столько?

Но прехорошенькая девушка совала ему плитку шоколаду и упрашивала взять от нее.

Глядя на эту сцену, Ника не удержался от улыбки.

Поймав сочувственный его взгляд, солдат сказал:

— Сделайте милость, ваше благородие, примите от нее щиколадец, — и вдруг, неловко повернувшись, рассыпал всю свою поклажу и смущенно пробормотав: — вот одолели чертовы бабы! — поспешил скрыться среди товарищей, провожаемый дружным смехом толпы.

 

XVI.

Три дня простояла бригада лагерем. Приходили тревожные слухи о наступлении немцев, жители волновались, многие покидали город, а солдаты томились бездействием. Для Ники это были самые тяжелые дни. Раз съездил он в Варшаву, но, протолкавшись часа три в незнакомом городе и устав, раздраженный вернулся в лагерь. На третий день пришли сибирские войска, рослые, загорелые, голубоглазые и обозленные на немцев. Они шли и земля гудела от тяжелого их шага, и, казалось, что каждая рота один огромный и могучий воин. Глядя на них, думал Ника: — этих не остановят ни пулеметы, ни «чемоданы», — ослепленные местью они сметут все по пути.

Вечером на второй день загремела канонада и длилась всю ночь и весь следующий день. Константин Михайлович объехал все батареи и сказал:

— Ну, братцы, били вы австрийца, смотрите не оплошайте — побейте и немца.

Все ободрились и ждали, что в ночь поведут их в бой.

Но ночь прошла спокойно, стихла даже канонада, а под утро бригада спешно была двинута на позицию.

Шел пятый час утра и моросил дождь, небо было серо, но воздух был теплый и парило точно в бане.

Пройдя версты три, бригада снялась с передков и расположилась впереди какой-то деревушки.

Люди стояли готовые у орудий, ждали приказа открыть огонь. Но прошел час, другой, а приказа не было. Издали несся гул непрерывной пальбы, говорили, что немцы ломятся на правом фланге. Часов в семь густыми толпами повалила сибирская пехота, и вдруг, как искра, пронеслась по батареям весть — Великий Князь едет.

У Ники сразу потемнело в глазах, и грудь точно сдавило чем-то. Отдышавшись, осмотрелся он кругом. У всех лица стали серьезные и торжественные, каждый подтянулся и стал каким-то другим, словно все вдруг помолодели.

Выводя замысловатую трель, подлетел к третьей батарее огромный зеленовато-грязный автомобиль и остановился. На автомобиле, вытянувшись во весь рост, стоял генерал, показавшийся Нике огромны м и приложив руку к козырьку, что-то сказал:

И вдруг две сотни глоток рявкнули:

— Здра жела во-ов-во-во…

Когда снова настала тишина, видел Ника, как Константин Михайлович держа руку у козырька, что-то говорил, потом генерал откозырял Константину Михайловичу и уехал, и вдруг вся уже бригада закричала — ура-а-а-а!!

Генерал обернулся и сделал знак рукой и автомобиль скрылся за проходившей сибирской пехотой.

Снова орудия взяли на передки и марш-маршем поскакали, обгоняя пехоту, которая теперь уже бежала и кричала ур-ра.

Обогнав пехоту и въехав в редкий лес, все шесть батарей вдруг остановились и снялись с передков, а через десять минут Ника уже прислушивался к привычной музыке шрапнелей, спокойно осматривая в Цейсс копошащуюся за холмами немецкую пехоту и весело переглядывался с Анисимовым и Курочкиным.

— Седьмая, восьмая, — кричал Ника и почти разом взлетало два дымка, скрывая на минуту собою орудия и людей, и звеня вздыхали пушки, посылая вперед шрапнель.

Придя в себя, Ника стал осматриваться по сторонам. Повсюду, куда только хватал глаз, взлетали дымки м гремели выстрелы, позади артиллерии серыми квадратами передвигалась пехота.

Скоро неприятельские снаряды стали ложиться невдалеке от батарей, то и дело появлялись санитары и, положив раненого, бегом уходили на пункт.

Около полудня в интервалы между батареями прошли густые колонны пехоты и быстро скрылись в дыму.

 

XVII.

Ника никак не мог припомнить, как и когда его ранили. После того, как мимо батареи прошла пехота, он продолжал стрелять, потом в дыму показались наступающие немцы. Было видно их перебегающую цепь. Несколько раз собирались они в сомкнутые колонны и бежали на батареи, что-то крича, подбегали так близко, что можно было различить даже лица злые и закопченные, но каждый раз жестокая картечь отбрасывала их назад и они снова рассыпались в цепь и убегали.

— Где же наша пехота? — каждый раз после атаки недоумевал Ника, — и почему нас не отводят назад?

После двух часов дня немецкие атаки прекратились, да и сами немцы куда-то скрылись, верно их отогнали и несколько часов подряд после этого (так по крайней мере ему показалось) Ника стрелял из своих двух орудий и вот тут-то его ранили. Но как это произошло, он не мог вспомнить. Последнее воспоминание было о том, как к нему подошел Анисимов и спросил:

— Куда же теперь ваше благородие стрелять?

— По неприятелю, — ответил Ника.

— Да, неприятеля-то нетути — ушодши.

Ника вдруг рассердился, что к нему пристают с праздными вопросами и крикнул:

— Как нетути — должен быть, раз приказано стрелять по неприятелю, значить должен быть неприятель.

После этого он ничего уже не помнил, как и не помнил, когда был разговор его с Анисимовым.

Очнулся он на перевязочном пункте от острой зудящей боли в руке. Около него хлопотала сестра.

— Очнулся, — кому-то сказала сестра и обратясь к Нике спросила: — ну, как вы себя чувствуете?

— Отлично, — ответил Ника, — только руке больно.

— Ну, лежите спокойно, — сказала сестра и хотела уйти, но он остановил ее.

— Сестрица, там у меня в куртке лежит плитка шоколаду, дайте, если можно.

Сестра улыбнулась и, порывшись в куртке, подала ему изломанную плитку.

Развертывая здоровой рукой шоколад, Ника вспомнил белобрысого солдатика и девушку, и как рассыпалась у солдата вся поклажа. При последнем воспоминании он не удержался и громко засмеялся.

Потом он заснул и проснулся, когда солнце уже светило. Издали слабо доносились редкие выстрелы и в промежутки между ними выбивали деревянную дробь пулеметы. Поле, насколько мог видеть Пика, лежа на койке, было свободно от войск. Прямо над ним голубело совсем ясное небо и только на западе далеко серыми клубами восходил к небу дым.

— Там сражение, — сообразил Ника, прислушиваясь к выстрелам.

К нему подошел, гремя непомерно длинными шпорами, молодой доктор с еврейским носом, рыжими торчащими, как у кота, усами и спросил:

— Ну, как вы? Сможете доехать до Варшавы?

— Конечно, — отвечал Ника и отвернулся, чтобы не рассмеяться.

Маленькая и тщедушная фигурка доктора выглядела почти карикатурно в походной форм.

— Вот лапсердак, — подумал он, стараясь сдержать душивший его смех.

Доктор отошел очевидно обиженный и Ника дал волю своему веселью.

Неловко повернувшись, он едва не вскрикнул от боли и вспомнил, что ранен.

— Надо лежать спокойнее, — подумал он.

Пока подготовляли транспорт раненых, чтобы отправить в Варшаву, Ника лежал и смотрел в небо.

Солнце еще заметно пригревало, несмотря на октябрь, и Ника чувствовал, как вливалось в него тепло. Было приятно неподвижно лежать и думать о том, что миновала какая-то страшная опасность и что он будет жить.

Он вспоминал панну Викторию, отца и дом; хорошо бы послать маме телеграмму, чтобы не беспокоилась и узнать в какой общине и где панна Виктория. Как только приеду в Варшаву, непременно же сделаю это, решил он.

 

XVIII.

В госпитале в Варшаве Нике сделали неподвижную перевязку и позволили встать. Он чувствовал себя бодрым и сильным и почти не обращал внимания на боль, которая была еще в руке. На третий день ему и еще шести офицерам, как легко раненым, сказали, что они могут на два месяца ехать в Россию.

Наведя справку об отце и узнав, что он жив и невредим, Ника отправил ему и домой телеграммы, вернулся в госпиталь и, отыскав своего вестового, приказал ему готовиться к отъезду.

Поезд отходил ночью, но, несмотря на это, на вокзале была уже страшная суета.

В ожидании, от нечего делать, Ника шагал по платформе, наблюдая толпу. Грузился санитарный поезд; в новенькие, блестевшие чистотой, вагоны, вносили ящики с медикаментами и какие то корзины. Около вагонов суетился молоденький фельдшер, покрикивая на флегматичных санитаров.

Ника заметил между ними старого уже мужика с длинной по пояса, почти льняной бородой. — Как его приняли — соображал Ника, ведь он уже давно вышел из лет.

Ника видел, как санитар подошел к фельдшеру и что-то сказал ему, указывая на объемистый сверток, но фельдшер отрицательно покачал головой и огорченный мужик отошел, почесывая голову.

Никой вдруг овладело страшное любопытство, он поманил санитара рукой и когда тот подошел, спросил в чем дело.

— Да вот, ваше благородие, гостинцы везу сыну, а фельдшер говорит, не приказано ничего с собой брать.

— А где же твой сын.

— В N пехотном полку, а полк то на позиции.

— Да как же ты найдешь его? — спросил Ника.

— Дозволили бы только довезти, а там, коли жив еще, найду, — уверенно сказала мужик.

— А ты сам то откуда?

— Барнаульские мы, сибирские, из под Барнаула.

— Что-о? — протянул Ника, не веря ушам, — откуда? Да лет-то тебе много?

— Лет-то? — переспросил мужик, — а годов шестьдесят, а то и боле, а сами мы Барнаульские, слободские, подгородние, значит. Лонесь в плотниках на чугунке работали с сыном вместях. Сына то ваше благородие, как война пошла, взяли, а я то из годов вышел, не берут. Старуха то лонесь у меня умерла, остался я бобыль бобылем, ну, и пошел в санитары. Да, вишь, вот гостинцы не велят брать.

— Так ты сам пошел? — переспросил Ника.

— Сам, сам, — обрадовался мужик, — один сын то у меня. И взяла меня тоска, а ну как убьют его без меня. Пошел к дохтуру, а дохтур у нас Павел Семеныч, душа барин, записку дал, ну меня и взяли.

Ника махнул здоровой рукой и, дав ошеломленному санитару 10 рублей, подошел к фельдшеру и спросил:

— Отчего ты не позволяешь взять ему гостинцы, ведь сыну везет?

— Да мне что, ваше благородие, — отвечал фельдшер, — мне бы пусть везет, да не приказано.

— Да ты положи куда-нибудь, — сказал Ника, — ведь жалко старика.

— Слушаюсь, ваше благородие, — ответил фельдшер и крикнул: — ей, борода, клади свой багаж-то, да благодари его благородие.

 

XIX.

Наконец, подали поезд и Ника, разложив свои вещи в купе, снова вышел на платформу. Санитарный поезд готовился к отправлению; понемногу стали прибывать врачи и сестры милосердия.

Ника стоял, опершись о колонку дебаркадера, стараясь на ветру закурить папиросу, вдруг он почувствовал на себе чей то взгляд и поднял голову.

В двух шагах от него стояла панна Виктория. От неожиданности Ника уронил спички и стоял молча, словно загипнотизированный.

— Что с вами, вы ранены? — бросилась к нему панна Виктория.

— Не знаю, так пустое, — проговорил Ника и тотчас же замолк, сообразив, что сказал глупость.

— Когда же, где, давно-ли? — спрашивала панна Виктория.

Ника рассказал все, что знал, панна Виктория слушала его, не перебивая.

— Я уже не надеялся повидать вас и вдруг такая встреча, — закончил Ника свой рассказ.

— Ну, как же теперь, куда вы едете?

— Домой, — сказал Ника, — дома я скорее вылечусь, и, может быть, еще успею вернуться.

— Еще вернуться…

— Ну, конечно, — убежденно ответил Ника, — только бы вылечиться скорей.

Она осмотрела его перевязку, поправила и спросила об отце.

— Он теперь под Ловичем, я узнал в штабе вчера.

Они пошли по платформе.

Ника, путаясь и сбиваясь, так как хотел сразу сказать все, рассказывал о себе, но, запутавшись совсем, вдруг замолчал и спросил:

— А вы куда?

— Я с отрядом, на передовые позиции. Я уже неделю работала в Варшаве, но теперь, когда наши войска продвинулись вперед, я не могу усидеть на месте, меня тянет туда, — и она указала рукой на запад.

Ника посмотрел на панну Викторию. Черный монашеский наряд очень шел к ее бледному и строгому лицу, делая его еще бледнее и строже. В углах рта легла усталая складка, но глаза горели каким то незнакомым Нике чудесным светом.

— Что же дальше? — переспросил он.

— Дальше, дальше, туда. Если бы знали, как тянет меня туда, где умирают… За мою родину, — прибавила она, немного подумав, и вдруг сказала: — и вы, и вы тоже, ведь, пролили за нее кровь.

Раздался резкий звонок, панна Виктория вздрогнула и заторопилась.

— Ну, милый, не забывайте, пишите N. М. летучий лазарет, и я вам напишу, поцелуйте своих, — и, вдруг осмотревшись по сторонам, она закинула ему на плечи руки и, крепко поцеловав в губы, побежала к поезду.

Ника смотрел ей вслед, а в ушах у него звенели последние слова: «не забывай, милый, твою Вику, а теперь до свидания, люби и помни».

Час спустя, поезд уносил Нику на восток, на родину.

Выглянув из окна, он увидел пылающее небо и подумал: зарево это или заря? Время от времени доносились далекие-далекие выстрелы.

— Нет, это заря, зарево бы мигало, — решил Ника и вспомнил о панне Виктории. И ее теперь несет поезд навстречу смерти. И вдруг он понял, какая сила подвинула ее на этот святой подвиг и подумал: — да, любовь к родине это вещее слово, оно способно сдвинуть горы.

Солнце ударило ему в глаза, он встал с диванчика и громко сказал в открытое окно:

— Здравствуй, победная Россия.

Лукоморье. Второй альманах рассказов. Пг.: Типография Товарищества А. С. Суворина «Новое Время», 1917

Добавлено: 05-09-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*