Влечет жизнь…

Два приютивших меня в своем купе инженера сошли на этой маленькой станции, и я остался полным хозяином, так как никто новый не сел. Было уже часов одиннадцать вечера, но спать мне не хотелось: я вышел в коридор выкурить папиросу.

Прислонившись лицом к стеклу соседнего окна, стояла девушка. Услышав меня, она подняла голову. Разглядеть ее в полутьме вагона было невозможно, но весь ее облик показался мне, в мягких тонах тусклого освещения, удивительно нежным и привлекательным. И когда она заговорила, то ее голос был как раз такой, какого я от нее ждал: нежный, почти детский.

— Простите, пожалуйста, — сказала она, — вы не знаете, что это за станция?

Я назвал.

— Как? Еще только эта… а почему мы стоим здесь так долго, вы не знаете?

— Нас задерживает идущий впереди воинский поезд, — ответил я.

Она замолчала. Я постоял еще несколько минут в коридоре, а когда раздался свисток, вошел в свое купе. Но спать я совершенно не мог и во время новой остановки опять вышел, — хотел даже пройтись по платформе.

Девушка по-прежнему стояла в коридоре. Она повернулась на мои шаги, так что свет фонаря упал ей в лицо, поразившее меня своей усталостью и бледностью. Я заметил строгие черты и строгий взгляд больших глаз, оттененных синевою.

И у меня сразу явилась мысль, что ей может быть негде спать. Поезд наш был переполнен, и только из любезности знакомые инженеры приняли меня третьим в свое маленькое купе.

— Вы не устали? — спросил я ее, — простите меня за такой вопрос, но я беспокоюсь, что, может быть, в вагоне не хватает места, а у меня целое отделение, мои спутники ушли…

— Благодарю вас, — ответила она, — это правда, что в дамском купе очень тесно… и очень душно, и я потому ушла… но здесь мне хорошо, и обо мне вы не беспокойтесь.

Ее голос в особенности вселял какую-то покровительственную жалость, желание ей, во что бы то ни стало помочь, защитить ее.

— У вас совсем усталый вид, — сказал я, — вам необходимо отдохнуть, и я вас очень прошу — располагайте всецело моим купе, мне совершенно не хочется спать, вы видите, я все время здесь брожу в коридоре…

После долгих уговоров она, наконец, согласилась присесть ко мне на диван, но категорически заявила, что ни в каком случае спать она не ляжет, и просила вообще не обращать на нее внимания.

Понемногу мы, конечно, разговорились, сидя в полутемном вагоне, вдвоем в одном купе. Да и нельзя было не разговориться уже потому, что все интересы и внимание были поглощены одними и теми же событиями широко разливавшейся военной грозы.

Она меня спросила о новых известиях «оттуда». Я передал ей несколько только что прочитанных газетных сообщений, несколько слухов, о которых говорили инженеры. Но она оказалась еще осведомленнее меня и, видимо, читала все газеты, какие только попадались под руку. Очень ясно, на мой взгляд, представляла она себе действительные очертания развертывающейся перед глазами картины, и вообще определилась сразу в нашем разговоре, как девушка очень вдумчивая, — конечно, не глупая и несомненно серьезная.

Довольно скоро мы стали совсем хорошими знакомыми.

— А ведь я еду туда… в действующую армию… — вдруг сказала она с какой-то детски простодушной откровенностью и потом немного потупилась и вопросительно на меня посмотрела, как бы испытуя, не покажется ли мне ее фраза чем-то в роде хвастовства.

Но, успокоившись, она продолжала:

— Мне удалось за три недели достаточно подготовиться… По крайней мере, меня признали вполне годной для работы… Ведь вы знаете, когда есть такое большое желание, есть увлечение своим делом, можно иногда в несколько дней сделать больше, чем за целые месяцы. Теперь я еду к одной своей родственнице, в ее общину. Там еще предстоят кое-какие формальности, может быть что-нибудь вроде экзамена, но я уверена, что окажусь на самом деле полезной… и мне удастся очень скоро устроиться, чтобы уехать вместе с отрядом сестер…

Какую-то особую нежность все время вызывала во мне моя юная спутница, а ее последние слова произвели прямо трогательное впечатление: вот так едет одна, эта бледная, хрупкая девушка, и такой у нее еще детский голос, и вместе с тем столько спокойствия и уверенности в настроениях, такое уже определившееся, серьезное лицо.

Она меня прямо заинтересовала, как человек, заинтересовал меня ее внутренний мир, и я старался так затянуть нити разговора, чтобы выведать, возможно, больше. Да она и не таилась.

Скоро я узнал, откуда она едет, и кто она такая. У нас нашлись, оказывается, общие знакомые и даже общие отдаленные родственники. Я хорошо знал по имени ее семью, очень почтенную и очень уважаемую в родном городе. Отец ее, человек с хорошими средствами, занимал видное общественное положение и был известен, как большой хлебосол и эпикуреец. Часто бывая в соседних городах, я о нем много слышал. Знал, что они живут открытым домом, что у них бывают такие приемы, о которых говорит целая губерния.

Видимо, заметив в выражении моего лица какой-то недоумевающий вопрос, моя спутница вдруг очень внимательно остановилась на мне глазами и спросила со свойственной ей простодушной прямотой:

— Мне кажется, вы теперь удивляетесь, что я решила ехать сестрой милосердия? Правда?

— Нет, я не удивляюсь, — ответил я, — это неподходящее слово. Я сейчас подумал другое: мне хотелось бы ближе, яснее понять, глубже, то властное чувство, которое заставляет беспечно, вероятно, весело живущую молоденькую девушку обрекать себя на очень тяжелый труд, на лишения и большие обязательства. Я, поверьте, нисколько не удивляюсь подвигу, я глубоко его уважаю и ценю, но мне просто интересно знать, каким именно процессом рождается потребность в нем вот так — в душе полуребенка?

По взгляду ее умных глаз я увидел, что она меня хорошо поняла. И вместе с тем даже в полутьме вагона нельзя было не заметить, что кровь прилила к ее лицу.

— Хорошо… я буду откровенна, — сказала она, — только мне хочется, чтобы и вы меня поняли, вполне поняли, до конца. Почему я еду на войну? Если вы спросите кого-нибудь из моих знакомых, то вам, вероятно, ответят так: у нее есть жених, он офицер, и свадьба должна была быть осенью, теперь он в армии. И это действительно так, это правда, т. е. правда, что я невеста, и что он на войне. Но вместе с тем, это и не только так. Это не единственная причина, что я еду. Конечно, не будь мой жених военный, я бы, может быть, не столкнулась так близко со всеми этими мыслями, настроениями, — жизнь промелькнула бы мимо, как она мелькает мимо сотни других, спокойно и праздно живущих дома девушек. Но, столкнувшись с этой жизнью, задумавшись над всем тем, что происходит, я почувствовала совершенно ясно, что я, по крайней мере, сложа руки сидеть не должна. Раз я задета, раз явилось во мне это захватывающее внимание, — мое место, конечно, там. Там я найду силы, найду вдохновение в своем труде, здесь я — мятущаяся, несчастная, слабонервная… Мне кажется, что я не ошибаюсь, что я думаю верно, — ведь жениха своего я, вероятно, даже не увижу, мне придется смотреть и ухаживать за совсем чужими… Значит, это не личное только чувство во мне говорит? Правда?

Она задумалась на мгновение, но, очевидно, не ждала ответа: глаза ее смотрели мимо меня.

— И все, кто в моем положении, — сказала она медленно и задумчиво: — по-моему, должны ехать. Наши сильные чувства — они найдут там свое применение с очень большой пользой для общего дела… Нас влечет сама жизнь…

Разговор наш продолжался после того недолго, потому что минут через двадцать поезд начал с резкими свистками и остановками подходить к узловой станции, где мне надо было слезать. Мы расставались с моей милой спутницей, как давнишние знакомые, даже прося друг друга передать кое-кому поклоны. Она назвала мне своего жениха, с которым я, оказывается, в прошлом году встречался: это был очень скромный и застенчивый, еще совсем молодой офицер.

Светало. Мы вышли на платформу: она хотела подышать свежим утренним воздухом. Несмотря на этот ранний час, и вокзал, и платформы всех путей были переполнены. Лежали какие-то вещи, на узлах сидели или дремали бабы, ждали поездов солдаты. Их было очень много — больших, мускулистых, бородатых, в каких-то еще совсем свежих, не запыленных куртках.

Проходя мимо одной заплаканной женщины, моя спутница сказала:

— Да, невыносимо тяжело оставаться здесь, когда все наши мысли, все желания, все мечты о будущем, — с ними, с ушедшими…

Мы забрели очень далеко вперед, вдоль запасного пути. Молодцеватый казак кубанец с засученными рукавами красного бешмета обливал водой из какого-то высокого крана загорелое лицо и русую голову. Он, видимо, наслаждался этим холодным душем, и, заметив нас, весело и как-то по-своему лихо улыбнулся.

Вдали, на горизонте уже открывшейся нам степи, вздымалось зарево близкого солнца…

* * *

Я сидел на обветшалой скамейке жалкого городского бульвара на берегу величественно-пышной, могучей реки. Незаметно надвигались сумерки, веяло острой сыростью и этим каким-то скользким, глубоко-проникающим запахом рыбы.

До нужного мне парохода еще оставалось часа четыре, которые я не знал, как убить. Сначала меня развлек случайно подвернувшийся собеседник, очень благообразный, степенный мужичок, очевидно, из городских, какой-нибудь торговец или мелкий подрядчик. Он видел, что я читаю газету, и стал вначале робко, а потом все смелее меня расспрашивать о войне, попутно вставляя свои замечания.

— Австрияк, — он, конечно, тот же немец, — разъяснял он уже наставительно: — только язык австрицкий для нас куда понятнее, и как будто даже русское произношение имеет… А что, барин, правду у нас говорят, что ихнему царю уже больше ста лет будет?

— Ему 84 года.

— Ишь ты, какой старый человек, — а ведь сам все в войну лезет…

Эти разговоры мне уж стали понемногу надоедать, и я рассеянно бродил взглядом по светлому еще плесу реки. Вдруг сзади раздался звонкий крик бегущего мальчишки: «новые столичные газеты!»

Я поскорее захватил их целый ворох, и начал тут же в темноте проглядывать главные известия. Между прочим, как-то сразу попался в глаза список убитых офицеров, и я наткнулся на знакомое имя: Сухомирский, Викентий Алексеевич.

Сухомирский! Викентий Сухомирский… Да ведь это тот самый скромный и славный молодой человек, тот жених моей милой спутницы, с которой мы беседовали в вагоне, с которой я простился на железнодорожной станции несколько дней назад.

Это известие было, очевидно, первым, встретившим ее там, в общине, у ее родственницы, куда она ехала. Бедная, милая девушка!., недаром что-то сосредоточенное, словно скорбное, таилось в ее бледности, в строгих ее чертах и серьезном взгляде.

И вместе с этим воспоминанием о ней, все больше определяясь, все ярче и отчетливее вставала передо мною тяжелая, словно шероховатая мысль: что же она — эта девушка — станет делать теперь? как прежде нужным и неизбежным будет сознавать свое решение? найдет ли силы и вдохновение для своего труда, когда все нынешние ее желания и мечты о будущем уже умерли с этой утратой? Скажет ли она, как раньше: меня влечет сама жизнь? Или этого зова жизни она «оттуда» больше не услышит?

Цикл «Из путевых встреч», рассказ I

В. П. Опочинин. Век нынешний. Книга рассказов. Пг.: Типография Товарищества А. С. Суворина — «Новое Время», 1916

Добавлено: 23-11-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*