Во время пожара и после него

Отрывки из романа «Большие события в Науяместисе»

Пламя полыхало, злобно выло и стонало, выбрасывая во все стороны страшные красные щупальцы. Всё вокруг было окутано густыми клубами дыма.

Было невыносимо жарко. Листва на деревьях почернела и сморщилась. Птицы улетели. Люди отворачивались от ослепительного света пламени, прикрывая глаза ладонями.

Взрывы время от времени сотрясали воздух. Похоже было, что в корпусах фабрики затаились молнии, и вот теперь они освобождались из долгого плена.

Колыхалась земля. Поднимались и бушевали огромные облака пыли. Солнечный день по временам превращался в ночь. Разбушевавшаяся стихия бесновалась, разрушая всё вокруг на большом расстоянии.

Со свистом летели камни, осколки кирпича, куски железа. Они хлестко молотили ниву с дозревающими колосьями, с шумом падали в серебристую гладь реки, обламывали верхушки деревьев.

Зеленый, крытый брезентом автомобиль, подъехал к месту пожара, когда пожар охватил уже, казалось, всю местность. Из автомобиля вышли двое мужчин. Шофер торопливо дал задний ход и отъехал в сторону.

Один мужчина, одетый в зеленую военную гимнастерку без погон, в военной фуражке, на которой темнело пятнышко невыгоревшего сукна, сохранившееся под уже снятой звездочкой, двинулся вперед. Походка у него была стремительная.

— Вот он, наш завод, — сказал он, протянув руку в том направлении, где все было закрыто клубами черного дыма. И добавил с горечью: — Фашисты заложили взрывчатку повсюду. Пока никакие спасательные работы немыслимы.

Тот, к которому были обращены эти слова, пристально смотрел на пожар и молчал. Невысокого роста, худой, чуть сутулый мужчина, он как будто онемел и обмер от всего происходящего на его глазах и только беззвучно шевелил губами.

Наконец, он сказал взволнованным голосом:

— Но ведь ничего после такого пожара не останется, товарищ Юркус. От такого жара железо расплавится… Когда меня направляли сюда из Вильнюса, я даже представить себе не мог, что увижу такое…

Юркус, секретарь уездного комитета партии, не сводя глаз с пожарища, сжал кулаки.

— Ничего, — сказал он, как бы сдерживая гнев. — Ничего. Фашисты ответят за всё это… Мы им предъявим счет. Мы найдем их в любом логове…

Оба они некоторое время молчали. Потом секретарь повернулся к своему собеседнику, стоявшему в распахнутой шинели и, показывая на пожар, сказал:

— Ну вот, товарищ Римантас, это ваше новое место работы. Вот оно такое, в таком виде.

Он сказал это вполне серьезно. И Пранас Римантас также серьезно кивнул головой в знак того, что он принимает это новое место работы, объятое сейчас чудовищным огнем.

— Скоро вы уже сможете приступить к делу. Я очень рад, что вы приехали, — продолжал Юркус. — Этот завод, конечно, должен быть во что бы то ни стало восстановлен. Для этого будут все возможности. Со стороны уездного комитета партии и, как вы понимаете, не только со стороны уездного комитета, вам будет оказана всяческая поддержка. Главное сейчас — собрать людей. Я думаю, вы просто с этого и начнете…

Пранас Римантас снова утвердительно кивнул головой, будто все ему было понятно, хотя едва ли можно было сейчас понять, глядя на бушующее пламя, как это удастся исполнить «главное — собрать людей», когда вокруг пожара не видно ни одной живой души. Всё как будто вымерло вокруг.

Юркус протянул Римантасу крупную ладонь.

— Желаю вам успеха. Впрочем, успеха будем добиваться вместе, общими силами. А сейчас, — и Юркус взглянул на часы, — сейчас мне необходимо, как можно скорее, попасть в город. Надо налаживать работу хлебопекарни. Да и столовая уже завтра должна действовать… Знакомлюсь с уцелевшими людьми, выясняю, какими мы располагаем кадрами… Всего хорошего.

И зеленый автомобиль укатил, подпрыгивая на колдобинах.

Римантас в раздумьи пошел по почерневшему от гари лугу. И тут невдалеке, на холмике, он заметил группу людей, наблюдавших за пожаром.

Здесь были мужчины и женщины, дети и исхудавшая черная, косматая старуха, сидевшая одиноко в стороне на большом, буром камне и широко раскрытыми неподвижными глазами смотревшая на огонь. Когда Римантас подошел ближе, все медленно повернулись и посмотрели на него.

— Добрый день, товарищи, — приподнял фуражку Римантас, пригладил волосы и приветливо улыбнулся.

Только один из толпы приглушенно ответил:

— Здравствуйте.

Второй слегка приподнял шапку.

Остальные не двинулись с места.

— Нет ли среди вас рабочих с этого завода? — спросил Римантас.

Но ему никто не ответил.

— Я новый директор этого завода, — продолжал Римантас. — Заводу нужны люди. Нужны рабочие, понятно?

Новый взрыв всколыхнул землю. В воздух взлетели кирпичи и куски изломанного железа. Гигантский столб пламени взвился к небу. Горячая жаркая волна налетела на холмик. Все попятились.

— Братцы! — сказал Римантас. — Надо спасти, что можно, от пожара. Нельзя же сидеть, сложа руки, и глядеть, как гибнет народное добро! Это же наше добро. Наше…

С земли, как резиновый мяч, неожиданно подпрыгнул толстый мужчина с красным круглым лицом. На его грязных щеках засохли следы слез. Жестом, полным отчаяния, он дернул пуговицу у воротника. Расстегнулась измятая, закопченная бархатная куртка. Он забормотал:

— Завод горит… Вы только завод и видите. Народное добро! А мы… мы сами остались без крова, без крыши над головой…

Мужчина повернулся и показал рукой на город.

— Вот, вот, глядите, если вы — директор. Половина города сметена с лица земли. Сотни людей в один день стали нищими. На каждой улице стоны и плач. Ведь это ужас, что натворили фашисты. Я сам всего лишился, — почти плакал толстяк. — Огонь поглотил мою лавку, сожрал ее. Погибли товары, мебель, мешок сахару. Я нищий. Лавочник Варнас стал нищим. Одна только голова на шее осталась. А теперь вы и ее хотите взять? Что там можно спасти на заводе? Разве вы не видите, что там творится, на этом заводе? Куда идти? На верную смерть?

Раздались новые, мощные взрывы. Казалось, разрывается земля. Пламя заревело с новой силой.

Римантас взглянул на огонь, потом на плачущего толстяка и, наконец, сказал:

— Я вас, господин лавочник, никуда не зову. Я обращаюсь к рабочим людям. Я обращаюсь к литовцам, которым дорога не лавочка, а наша родина. На наших глазах горит наш завод.

В его голосе было столько боли, что люди вздрогнули. Лавочник Варнас подался в сторону.

— Фашисты, отступая, хотят залить огнем и кровью нашу землю. Они хотят, чтобы победа досталась нам тяжелой ценой. Но ведь главное — это победа. Мы победили. Советская армия победила. Мы победили, чтобы жить, а не плакать! Будет счастье и на нашей земле! Ведь это горит наше литовское народное добро. Рабочие! Бывшие заводские рабочие люди! Есть такие?

— Есть! — отчетливо отозвался громкий голос.

Плечистый мужчина в промасленной кепке протиснулся вперед.

— Верно, — сказал он, — это наш завод, наше добро. И мне доводилось здесь работать…

Оказалось, что он и слесарь, и токарь, более десяти лет проработавший в механическом цехе. Когда немцы стали отступать, он убежал в деревню к отцу, который живет в нескольких километрах отсюда и имеет клочок земли. Теперь он вернулся…

— Прекрасно! — произнес Римантас. И его бескровное лицо озарила слабая улыбка. — Хотите работать по восстановлению завода?

— Куда же мне идти работать, как не на свой завод? — ответил рабочий.

Директор вынул листок бумаги и, положив его на кожаный переплет записной книжки, стал писать, вполголоса повторяя:

— Гринюс Винцас… Отчество Бенедиктас… 1903 год рождения. Принят… с сегодняшнего дня…

Он не закончил еще писать, как выступил вперед старик в ветхом пиджаке, с щетиною седых усов, с густыми бровями:

— Запишите и меня, товарищ директор. Я фабричный кузнец. Фамилия моя — Зарка.

— Не забудьте и меня зачислить, — отозвался еще один. — Я тоже заводской… Воверис Юстинас, сторож.

Налицо оказалось восемь рабочих с завода. И сразу же они, перебивая друг друга, стали вспоминать, как бесчинствовали на заводе фашисты перед своим бегством.

— Под турбинный цех три машины взрывчатки привезли…

— Это косоглазое отродье Путкутис водил жандармов по цехам…

— Моторы они еще на две недели раньше вывезли.

— Полы керосином, сволочи, поливали…

— Погубили наш завод, чтобы им, дьяволам, на том свете отозвались эти взрывы!

Римантас и рабочие пошли вдоль территории завода. Подходили так близко, как только позволял пожар. Где-то неподалеку прогремели взрывы и затихли. Только трещало, ревело и гудело пламя, всё уничтожая на своем пути.

На южной стороне заводской территории стихия уничтожения стала немного утихать.

Еще метались черные клубы дыма, еще взвивались языки пламени, но уже можно было разглядеть голубоватое небо и далекие облака.

Показались обуглившиеся ребра стен, широкие, черные впадины окон. Земля дымилась.

— Расскажите, товарищи, — попросил директор, — как были расположены корпуса? Где находился энергетический цех?

Рабочие, с почерневшими от сажи и пепла лицами, водили директора с одного участка завода на другой, показывали, объясняли.

Незаметно прошёл час, два, три. Римантасу всё хотелось знать. На листке бумаги он набрасывал план завода, как будто упрямо не хотел считаться с тем, что завод охвачен огнем. Он всё расспрашивал и расспрашивал, иногда по несколько раз об одном и том же, словно хотел твердо заучить рассказы рабочих.

— Вы говорите, уголь был?! — вдруг прервал он литейщика Юодвиршиса. — Сколько его было? Четыреста тонн?

— Так точно. Четыреста, а из них только каких-нибудь полтонны подвезли в последний день на вагонетках к топкам.

— Где же его держали и как хранили?

И вновь Римантас настораживался, сутулил узкие плечи и ловил слова механика, будто надеялся что-то важное выведать, за что-то нужное ухватиться.

— Уголь? Это очень важно. Где он лежал?

И Римантас стремительно пошел в ту сторону, куда ему указали. Пламя, охватившее центральные корпуса, почти касалось его одежды.

— Вот он, уголь, — Юодвиршис нагнулся и поднял кусок каменного угля. — Вся площадка им завалена.

Хотя было дьявольски жарко, никто не обращал на это внимания.

Римантас вскарабкался на угольный холм и пошел по нему, прикрывая глаза ладонью.

— Не дурное начало, товарищи! — громко крикнул он. — Скорее сюда! Чего вы еще там ждете, братцы? Идите…

И когда остальные, осмелев, взобрались на угольную насыпь и подошли к директору, тот всё время повторял одни и те же слова:

— Не плохо… Совсем не плохо для начала… Даже не думал…

Римантас глядел под ноги, иногда нагибался и прикладывал ладонь к углю, или подымал отдельный кусок, держал и ворочал его, а потом бросал:

— Внутри горит уголь, — схватился Гринюс. И сказал испуганно: — Не загорелись бы подметки, товарищ директор.

— Не загорятся, — спокойно ответил директор, задумчиво глядя на уголь. И вдруг повелительно крикнул:

— Уголь этот можно спасти! А ну-ка за работу, друзья!..

На лице Римантаса заиграла краска. Возможность спасти уголь воодушевила его. Вытянув вперед руку, он быстро заговорил. Там вот, где над черной массой полыхает белое облачко, уголь уже загорелся. Он еще только тлеет. Надо возможно скорее ликвидировать этот очаг пожара, иначе пламя разгорится, и тогда не подойти к нему.

— А ведь это клад! Клад для завода. Столько угля!

Директор спрыгнул с насыпи, огляделся по сторонам и увидел в траве заржавленную лопату. Он скинул с себя пиджак и, ни слова больше не вымолвив, стал раскапывать тлеющий уголь.

Рабочие переглянулись. Не прошло и минуты, как все последовали примеру Римантаса. Лопат было мало. Каждый схватил; что попало под руку — кто кочергу, кто лом, кто железный брусок… Люди склонились над чернеющей посреди фабричного двора горой угля. Отирали ладонями струившийся с лица грязный пот. Разговор умолк. Все были охвачены лихорадочной деятельностью.

Никто не заметил даже, как директор Римантас вдруг выпрямился и обеими руками оперся о ручку лопаты. Он отвернулся, чтобы никто не увидел его лица. Закусил посиневшие и пересохшие губы. Только огромным напряжением воли он заставил себя удержаться и не упасть.

Это был припадок. Правда, скоро он кончился. Но Римантас почувствовал себя настолько ослабевшим, что понял: копать он больше не может. Он втолкнул лопату в гору угля и отошел.

Позже рабочие, раскапывающие уголь, увидели, что директор ведет еще одну группу людей. И откуда он их только взял? Снова записал что-то в свой листок, что-то показал, и новая партия рабочих полезла на черную гору угля.

К вечеру директор организовал и третью бригаду. Эти пришли уже с лопатами и фонарями и остались работать на всю ночь. А директор, вместе с Юстасом Воверисом, сторожем, высоким и морщинистым человеком, у которого был отмороженный и поэтому даже летом красный нос, начали ремонтировать стоявший в стороне от завода, сбитый из досок навес, под которым раньше хранились телеги. Под навесом соорудили скамью, поставили сколоченный из ящиков стол.

Здесь Римантас и заночевал.

* * *

А жизнь на заводе постепенно налаживалась. Ежедневно приходили наниматься новые люди. На работу брали не только специалистов. Зачисляли всех, кто знал хоть какое-нибудь ремесло. А если люди совсем не знали заводского дела, Римантас говорил:

— Ничего, пока будет идти восстановление, мы вас обучим. Устроим университет. Без отрыва от производства приобретете специальность. И знакомым своим говорите, пусть идут к нам, — кадры нам нужны…

Однажды на завод пришел хромой Мартусявичюс. Войдя в контору, он почтительно снял шапку и прижал ее к левому боку.

— Скажу по совести, — вздохнул он, переминаясь с ноги на ногу. — Жил я последние годы, как медведь в берлоге. А теперь вроде пора вылезать. Не найдется ли у вас какой-нибудь работенки для столяра?

Директор засмеялся.

— Видите, на чем сидеть приходится? — показал он доску, водруженную на ящики. — Это у нас вроде дивана. А пора завести настоящий диван.

Мартусявичюс усмехнулся:

— Диван я, конечно, вам сделаю. Будьте спокойны…

— Да нам не только диваны нужны, — серьезно сказал Римантас. — Ведь мы завод восстанавливать будем. Давно столярничаете?

— Двадцать лет…

— О! В таком случае мы назначим вас бригадиром. Дадим вам учеников…

Тут Римантас подошел ближе и вдруг почувствовал, что от Мартусявичюса слегка попахивает спиртным. Директор нахмурился. Но все же сказал:

— Пишите заявление. Писать умеете?

Мартусявичюс отрицательно покачал головой.

— А расписываться?

— Ставлю крестики…

Мартусявичюс скрестил указательные пальцы обоих рук, — шапка упала. Он наклонился, чтобы ее поднять. И директор сразу понял, почему столяр так старательно прижимал к боку шапку. Из левого кармана у него торчало зеленое горлышко бутылки, заткнутое тряпочкой.

— Водку с собой носите?

У столяра даже руки опустились. Он молча кивнул головой.

— Только для храбрости, господин директор. Думал, с мастером выпить, спрыснуть, если на работу возьмут. Господин директор…

— У нас господ нет… — поправил его Римантас. — Не любим мы их… И старые обычаи не любим. Мастера у нас на работе не пьют. Понятно?

Мартусявичюс молчал. На висках у него стали поблескивать капельки пота.

— Не гоните вы меня, ради бога. Когда я работаю, меня выпивка не интересует… А когда работы нет, тоска гложет сердце. Выпьешь капельку, и вроде червь перестает грызть. Примите меня, хотя бы простым чернорабочим… И так уже всю войну без дела проболтался. Сами видите — рубашка рваная, босой…

Он приподнял поношенные брюки и показал худые, голые ноги в старых истоптанных башмаках.

Римантас задумался. Мартусявичюс беспокойно смотрел на него умоляющими глазами.

— Обещаете не носить на завод бутылочку?

— Обещаю…

Мартусявичюс в сердцах закрыл бутылку своей шапкой.

—      у, что ж, приступайте к работе. Будем налаживать столярный цех. Выбирайте уголок, ставьте верстак. Об инструментах и материалах подумаем совместно. Постараемся кое-что достать.

— Кое-какой инструмент я свой имею.

— Можете одолжить для завода?

— А как же? — удивился Мартусявичюс. Он не мог скрыть своей радости.

Римантас подошел к окну и смотрел, как принятый на работу столяр вышел на заводской двор, остановился около разрушенной литейной, оглянулся. Вытащил бутылку, обнажил закрытое тряпкой горлышко. В окно хорошо было видно, как блеснуло на солнце стекло. «Неужели будет пить?» — подумал Римантас.

Но Мартусявичюс медленно поднял бутылку, посмотрел на нее против света — много ли в ней осталось? Поколебался мгновение, потом махнул рукой и ударил бутылкой о гору сваленного кирпича. Засверкали осколки.

Директор облегченно вздохнул. А новый рабочий пошел дальше по двору.

В этот же самый день на завод приехал электромонтёр Гарнис. Римантас уже был с ним знаком. Они встретились в Каунасе, в тресте, где монтёр в отделе кадров справлялся о работе.

— Советую вам приехать к нам, — сказал ему тогда директор. — Нам нужен человек, знающий энергетическое хозяйство. Обманывать вас не буду, — жизнь пока у нас тяжеловатая, но перспективы на будущее прекрасные.

Гарнис притащил на плече огромный тюк, завернутый в одеяло. Кроме того, в руках он держал большую корзину. По металлическому звону и дребезжанью директор догадался, что там были инструменты.

— Добро пожаловать, — приветствовал он монтёра. И спросил: — А где ваша семья?

— Жену и детей я пока оставил в городе. Денег им хватит на полмесяца. А когда найду здесь какой-нибудь угол, перевезу их сюда…

— Почему угол? Городской совет выделил нам два дома. Бывший купеческий клуб и канцелярию фашистской партии. Дома не особенно большие, но для семейного человека комнатку выкроим…

— Жена у меня славная, уживчивая, — сказал монтёр. — С соседями ссориться не будет. Что же касается удобства, то, скажу откровенно, свою отдельную квартирку мы имели только первые два года после того, как поженились. Потом дела пошатнулись, я долго был без работы, и мы ютились в углах у квартирных хозяев. Своя комната нам раем покажется. Так с чего начнем, товарищ директор?

— Раньше всего нужно вам устроить жилье.

А в заводские ворота в это время въезжал грузовик с лебедками. Немало пришлось похлопотать директору, пока удалось найти и оформить эти лебедки, перевезти их на завод. Зато теперь, когда их наладят, разборка развалин пойдет гораздо быстрее.

Ворота остались открытыми.

Сторож Юстинас Воверис сидел у забора на груде камней, со всех сторон заросшей сорняками и терновником. Сняв шапку, он грелся под лучами осеннего, все еще теплого солнца. В руках у него проворно поблескивал остро наточенный ножик. Воверис занимался резьбой.

Обычно в свободное время он изготовлял деревянные табакерки, чубуки и трубки или мастерил забавные игрушки: сидят друг против друга богатыри и рубятся мечами.

Но недавно в городе, на собрании, он увидел герб Советского Союза. И ему захотелось вырезать герб на дереве, выкрасить его лаком разных цветов и подарить директору Римантасу. Пусть висит в конторе. Под гербом он решил даже год обозначить: 1944 г. Памятный год, когда Советская армия освободила Литву.

* * *

Юркус теперь часто бывал на строительстве. Шоссе проходило мимо завода, рабочие часто видели проезжающую мимо машину секретаря укома. Юркус останавливался, выходил из машины, спрашивал, как идут дела?

Его высокую фигуру в сером брезентовом плаще узнавали издалека. Часто он специально приезжал на завод и часами ходил по территории бывших и будущих цехов, вникая во все подробности дела, во все детали…

Юркус обычно не давал прямых указаний Римантасу. Он как будто даже не вмешивался в дела хозяйственника. Но он умел выслушать собеседника, подсказать, посоветовать. И Римантас только радовался, когда Юркус заезжал на завод…

Многих рабочих на заводе Юркус знал уже не только в лицо, но и по именам. И никогда не путал имен, хотя рабочих, знакомых ему, становилось все больше.

Заводскую территорию и всё, что есть на ней, он также знал и помнил досконально. Помнил, что есть и чего нет, но что должно было быть.

Однажды, проходя по северной территории завода, он сказал Римантасу и двум представителям завкома:

— Я что-то не вижу у вас «Доски почёта». Неужели у вас нет хороших, достойных людей? Неужели, например, старый кузнец Зарка или Гринюс еще не заслужили чести быть упомянутыми на «Доске почёта». Да и еще можно назвать десятка три-четыре таких людей. Неужели их не пора похвалить, отметить? Как вы думаете?..

Юркус не приказывал немедленно вывесить «Доску почёта». Он всегда как бы советовался, спрашивая мнения своих собеседников.

Так он разговаривал и с рабочими, занятыми разбором обрушившихся стен, расчисткой территории.

— Ну как, товарищи, трудно? Я вижу. И инструментов мало? И я вот смотрю, квалифицированные люди, производственники, работают здесь не по специальности и совсем не то делают, что могли бы делать их золотые руки… Но у меня такое впечатление, товарищи, что скоро наши дела наладятся. Сводку слышали? Наша славная Армия уже в Германии громит фашистского зверя. Исход войны уже предрешен. Скоро и на нашей улице будет праздник. Как сказал товарищ Сталин, не за горами наш праздник… Государство направит огромные силы на восстановление хозяйства. Три дня тому назад я был в Вильнюсе. Ежедневно, из глубины Союза, эшелон за эшелоном прибывают предметы первой необходимости для нашей республики. Украина сама сильно пострадала от оккупантов, но шлёт нам всё, чем может поделиться. Из Москвы мы получаем продовольствие, машины, сырье. Все фабрики в Вильнюсе уже начали работу. Что касается вот этого, нашего завода, то должен вас порадовать: инженеры в Вильнюсе уже кончают составление сметы и проекта. Вопрос о восстановлении завода будет послан на обсуждение в Москву. Я надеюсь, что там нас поддержат!

— Значит, надо поскорее кончить расчистку, — сказал Гринюс.

— Скоро установим лебедки, дело пойдет веселее, — пообещал Римантас.

Рабочие окружили Юркуса, жадно стали расспрашивать о ходе войны, о международном положении, об осеннем севе. Им все хотелось узнать сразу.

— Ладно, товарищи, — сказал Юркус, посмеиваясь. — Приеду к вам на днях, сделаю доклад. А то как бы нам директор не намылил шею за срыв трудовой дисциплины. Время-то ведь рабочее…

— Верно, — сказал старый Зарка, что верно, то верно. Да мы бы потом отработали… Очень уж интересно поговорить…

Уезжая, Юркус сказал директору:

— Народ здесь замечательный собрался на заводе. Много людей, по-настоящему влюбленных в дело. Но надо сильнее сплачивать людей. Иначе говоря, надо вам скорее сколачивать здесь крепкую партийную организацию…

— Я как раз хотел просить тебя помочь нам в этом деле, — сказал Римантас. — Я понимаю, какая сейчас нужда в хороших партийных работниках во всем уезде. Да что там в уезде, во всей Литве нуждаются сейчас в опытных партийных работниках. Но все-таки я думаю, уком поможет нам подобрать крепкого парторга. Я бы лично очень просил…

Юркус улыбнулся.

— А я думаю, что тебе даже просить не надо. Это обязанность укома помогать. И я очень сожалею, что до сих пор не удалось порекомендовать вам хорошего парторга. Но сейчас у нас есть на примете серьезный парень. Боевой. Из госпиталя. Вот если он у вас тут привьется, и тебе будет легче. А то я смотрю, ты действуешь один и за директора, и за парторга, и, по-моему, даже за лектора. А как у тебя со здоровьем?

— Представь себе, лучше, — сказал Римантас, как бы сам удивляясь своему самочувствию.

— Может, тебе все-таки полечиться надо? — спросил Юркус. — Может, к врачу сходишь?

Римантас засмеялся.

— Э, — сказал он, — такие дела я знаю, испытал. Только свяжись с врачами, сейчас же больным себя почувствуешь… Нет, я пока докторам не дамся. Я и так с трудом недавно от них вырвался. А если смерть придет, она всё равно ни у кого не спросится и никого не послушает.

— Ну, это ты преувеличиваешь… — возразил Юркус. — Мы живем в такой век, что и смерть попытаемся обуздать и косу у нее отнимем.

— В этом не сомневаюсь! — И Римантас перевел разговор на другое. — Значит, ты твердо обещаешь порекомендовать нам парторга? Вот это будет хорошо…

Разговор с Юркусом запал Римантасу в душу. Нет, не случайно секретарь сказал, что нужно в работе искать главное. Он ничего не говорит случайно, Юркус.

Это верно, что Римантас разбрасывается. То торопится на рынок раздобывать баки и кружки для воды, то сочиняет передовую для стенной газеты, то часами иногда разговаривает с новым рабочим, расспрашивает его о житье-бытье.

Все радовало Римантаса на родной земле. Ведь он больше сидел в тюрьмах, чем ходил по дорогам Литвы. А теперь — услышит народную песню и слезы выступят на глазах. Поговорит с крестьянином о земле, а тот рассуждает, как государственный деятель. Как же не радоваться Римантасу?

Однако, он ведь не на экскурсию приехал сюда. Он назначен директором завода. Правда, завод разрушен. Правда, и до войны завод не работал на полную мощность, не было сбыта. Иностранные фирмы успешно конкурировали с литовским предпринимателем. Но Римантас был уверен, что завод будет восстановлен и продукция будущего завода будет нужна республике и всему Советскому Союзу.

Надо подготовиться к широкому фронту работ.

Римантас вызвал своих помощников и впервые поговорил с ними с несвойственной ему суровостью. За порученное дело он будет взыскивать очень строго. Пусть никто не надеется, что директор будет напоминать, помогать, выручать. Нет. Каждый пусть отвечает за свой участок работы.

После совещания Римантас заперся в своем кабинете и обложился чертежами и сметами.

Даже сторож Воверис вскоре заметил, что директор стал реже отлучаться с завода. И отлучался теперь не надолго.

Однажды директор вернулся из города очень веселый. Это было как раз в обеденный перерыв, и он распорядился, чтобы всех рабочих немедленно созвали к конторе.

Даже слепой мог догадаться, что директор привез какую-то важную новость.

Едва успел Воверис послать мальчишку-ученика оповестить рабочих, как директор уже вышел из конторы и спросил:

— Ну, что ж, рабочие еще не собрались?

И стал нетерпеливо шагать по двору.

Был теплый осенний день. Блестели в воздухе серебряные нити паутины. Над полями озабоченно перекликались птицы. Собираясь в стайки, они готовились к дальнему полету. А из-под ног у Римантаса вспархивали неугомонные воробьи.

Рабочие собирались во дворе, рассаживались на бревнах, на кучах щебня, на сложенных штабелями рельсах. Молчали и покуривали.

Римантас подошел к ним.

— Товарищи, я счастлив, что могу сообщить вам огромную радостную новость. Наше строительство утвердили. Только что получена телеграмма из Вильнюса. В Москве товарищу Сталину доложили о литовских делах. И товарищ Сталин сказал, что нужно восстановить и даже расширить промышленность в нашей республике.

— Ура товарищу Сталину! — закричал Гринюс и, сорвав с головы шапку, стал размахивать ею над головой. — Да здравствует товарищ Сталин! Ура!

И все в один голос подхватили этот возглас токаря Гринюса.

— Позвольте огласить телеграмму, — сказал Римантас. И стал читать, наслаждаясь каждым словом.

— Директору металлообрабатывающего завода Римантасу Науяместис тчк. — Тчк это значит точка, — объяснил он. — Москва утвердила кредиты на капитальное восстановление завода тчк подготавливается проект стройки тчк машины стройматериалы сырье из фонда первого квартала сорок пятого тчк выяснить на месте вопрос рабочей силы до тысячи человек тчк оформите новую территорию завода тчк границы к северу между шоссе и железной дорогой тчк забронируйте пятьсот тысяч квадратных метров тчк планы высылаем первой почтой…

— Наш завод, таким образом, вырастет до огромных размеров, — сказал Римантас. — Он будет крупнее прежнего в несколько раз. Он будет одним из самых крупных в Литве.

* * *

… Молодой человек, опираясь на палку, шел по заводскому двору. На его щеках и подбородке были заметны следы ожогов. Глаза были прикрыты темными очками.

— Здорово, Гринюс, — весело окликнул он токаря, встретившегося ему по пути.

Гринюс остановился и старался вспомнить: где же он слышал этот голос?

— Не узнаешь? — спросил молодой человек. — Вглядись хорошенько. Может, припомнишь?

К ним подошел кузнец Зарка.

— А вот и наш знаменитый кузнечный мастер. Как поживаешь, старик?

И молодой человек стал трясти огромную, коричневую руку старого кузнеца, который с недоумением посматривал то на Гринюса, то на незнакомца.

— Что же это происходит на белом свете, братцы! — засмеялся парень, — своего человека на заводе не узнают…

— Балюлис? — догадался, наконец, Гринюс.

— Он самый! Вот видишь, на аистовых ногах к вам пришел, — Балюлис показал на свою палку. — Изрядно поломали меня у Исруте… Но живуч литовец!

— Так, значит, это ты? — всё еще как будто сомневаясь, спросил Гринюс. Не верилось ему, что шустрый паренек, которого он знал раньше, и этот широкоплечий, с палкой, в черных очках, один и тот же человек. Но характер, видать, не переменился. Такой же веселый и бравый, как был!

— Ну, показывайте поскорее, что за это время сделали? — торопил Балюлис. — Чем гостя порадуете? Когда я в последний раз заезжал, здесь все горело и взрывалось…

— Значит, это под Исруте тебя так? — все еще не мог опомниться Гринюс.

Танковое подразделение, в котором служил Балюлис, штурмовало линию обороны в Восточной Пруссии. Немцы яростно защищались. Эсэсовцы расстреливали из пулеметов тех, что пытался отступать. Таков был приказ фюрера. Любой ценой задержать, не допустить на немецкую территорию Советскую Армию! Контратаки следовали одна за другой. Прусская земля грохотала от грома орудий и гула моторов.

— Мы ворвались в город первыми, — рассказывал Балюлис. — Снаряд попал в нас сзади. Орудие было замаскировано в развалинах. Танк загорелся… Осколок попал мне в голову. Ну и обожгло меня… Мне не долго придется носить эти очки. И палку я тоже скоро брошу. Мне с каждым днем становится все лучше… Плохо другое… — вздохнул Балюлис.

— А что именно? — спросил Зарка.

— В Берлин я не попал, отстал от поезда, как пассажир на полустанке… Товарищи пошли вперед, а я в тылу задержался… Обидно даже…

— Ну в Берлине и без тебя обязательно наши будут! — успокоил его кузнец. — Вот и мой Петрас пишет… Ведь его медалью наградили за храбрость.

Кузнец бережно вытащил потертое, очевидно, уже десятки раз читанное письмо. И стал рассказывать:

— Я ему писал: «Бей врага так, чтобы отцу не стыдно было за сына, но кости свои постарайся после победы принести домой в целости… Будешь работать на заводе. Работы теперь сколько угодно…»

— Двадцать человек с нашего завода на фронте, — сказал Гринюс. — Сын Дарьюса… Знаешь Дарьюса? Он у нас председатель завкома. Его сын уже лейтенант. Сын фрезеровщика Городецкаса Ионас получил орден.

— Какой? — полюбопытствовал Балюлис.

— Орден Отечественной войны первой степени.

— У меня второй степени, — сказал Балюлис. И спросил: — Ну, а как дела на заводе? Коммунистов много?

— Не мало, — ответил Гринюс. — Один из них с вами сейчас беседует. Недавно вступил…

По дороге в цех Зарка спросил Балюлиса:

— Ну а отца с матерью ты так и не разыскал?

— Нет, — ответил Балюлис, стиснув зубы. — Всюду писал… Не могу найти…

— Были бы отец с матерью дома, — сказал Зарка, — они бы тебя еще на работу не пустили. Велели бы отдыхать.

—  Что ты, старик? — удивился Балюлис. — Мне среди людей, на заводе, веселее и лучше… Я без работы не могу. И ты увидишь, как я скоро поправлюсь…

И правда, уже несколько дней спустя он, хотя и прихрамывал слегка, но ходил без палки. А через некоторое время снял и очки. Вновь заблистали, как прежде, его умные, чуть озорные глаза. Только шрамы остались на лице. Но девушки, несмотря на эти шрамы, заглядывались на молодого лейтенанта, грудь которого была украшена орденами.

По заданию укома партии он часто выступал с докладами на городских предприятиях, в соседних волостях. Балюлис был хорошим оратором. И ему было что рассказать. Шутка ли — ведь он прошел на своем танке путь от Волги до Восточной Пруссии.

На заводском партийном собрании его единогласно избрали секретарем парторганизации.

Работы на заводе было очень много. Работа была сложная. Наряду с подготовкой к большому плановому строительству шло восстановление первого цеха. Этот цех уже в процессе восстановления начал давать продукцию.

Все создавалось здесь новое. Возникали новые отношения между людьми. По-новому оценивались люди, их способности, слова и поступки.

* * *

Приезжий был в шубе, с черным каракулевым воротником и в белых валенках.

— Это представитель из Москвы, — уже повеселев, сказал Стримба. — А вот наш главный инженер. Познакомьтесь…

— Дроздов, Виталий Павлович, — представился приезжий. — Наше предприятие поставляет вам оборудование. Готовим к отправке механизированную кузницу и прессы. Это будет первая партия из выделенных вам агрегатов.

Амалис удивленно смотрел на представителя из Москвы.

— Где же мы это все установим?

— В цехах, на фундаментах, — улынулся Дроздов. — Я затем и приехал, чтобы помочь вам установить монтажный ряд и подготовить транспорт.

По нашему мнению, нам надо поторопиться с окончанием железнодорожной ветки…

Он снял шубу, повесил ее на вешалку и достал из портфеля свое командировочное удостоверение. Чемодан с чертежами он оставил пока в гостинице. Но после обеда можно будет начать техническое совещание…

Амалис растерялся. Как же сказать москвичу, что у них еще не готовы даже помещения для прессов. Ведь строительство новых цехов по-настоящему еще не началось, а из Москвы уже должны прибыть машины.

— Вот что, товарищ Амалис, я хотел вам предложить, если вы не возражаете, — сказал Дроздов. — Давайте, не теряя времени, пойдем по цехам. Многое тогда станет ясным на месте. Вы выскажете свои соображения относительно технологического процесса… Меня интересует ваше мнение…

Амалис надел пальто. Ну, что ж, они в крайнем случае могут пойти по цехам, которых, в сущности, еще нет. Все равно, рано или поздно москвич должен увидеть истинное положение. Тогда и разговаривать будет легче. И, кроме того, Амалис ведь не может отвечать за всё, что еще не сделано, что еще не успели сделать.

Инженеры шли по заводской площадке, среди разрушенных стен, скрученных, изогнутых железных балок. И Амалис все поглядывал на Дроздова, желая понять, какое впечатление эти развалины производят на приезжего. Но приезжий молчал, и на невозмутимом лице его трудно было что-нибудь прочесть. Только на заявление Амалиса о том, что в Литве до сих пор было принято сначала строить корпуса, а потом уж монтировать оборудование, москвич, улыбнувшись, деликатно заметил:

— Это, конечно, неплохой обычай. Но при этом удлиняются сроки строительства. А нам, большевикам, история велит строить хорошо и быстро, с таким расчетом, чтобы одновременно со строительством давать и готовую продукцию. Темпы, дорогой мой, темпы. Вот чего требует великий сталинский план. Поэтому старый обычай придется оставить. И чтобы максимально ускорить работу, надо будет использовать опыт строительства других наших заводов. То есть одновременно со строительством, вести и монтаж. В тот час, когда строители закончат цех, в нем должны уже стоять станки. Нам дорога каждая минута. Строительство коммунизма требует от нас не только смелости, мужества и упорного труда, но и новаторских решений! Вот сейчас и надо подумать о новых способах, которые будут применены в строительстве этого завода…

Говоря так, Дроздов как бы вызывал Амалиса на деловой разговор, как бы приглашал его вместе с ним, с Дроздовым, немедленно задуматься над всей суммой вопросов, связанных со строительством. Круг вопросов, интересовавших Дроздова, был необыкновенно широк. И Амалис то и дело краснел, чувствуя себя неспособным ответить сейчас, сию минуту, на все эти вопросы.

— Я должен еще кое в чем разобраться здесь, — сказал Амалис. — Мне еще не все ясно… — И ему показалось, что Дроздов улыбнулся при этих словах: что ж, мол, ты так медленно разбираешься, а еще инженер…

Пробыв на заводе два дня, излазив вдоль и поперек всю площадку, поговорив с десятками людей, Дроздов собрался ехать в Вильнюс, в наркомат республики.

— Плоховаты ваши дела. Отстают строители, — вздохнув и покачав головой, сказал Дроздов Амалису. — У нас в Москве по всему заводу развешаны призывы: «Поможем опустошенной войной Прибалтике. Досрочно выполним заказы для Советской Литвы…» И мы, как видите, уже начали поставлять оборудование. А здесь у вас что-то слабовато разворачиваются дела…

— Да, я согласен с вами. Я вижу сейчас, что мы отстаем, — сказал Амалис. — Но ведь опыт у нас еще мал.

— Опыт — дело наживное, — улыбнулся Дроздов.

Пожимая руку Дроздову, Амалис внезапно спросил:

— Товарищ Дроздов, вы, очевидно, коммунист?

— Я? — На этот раз смутился Дроздов. — Нет. Я беспартийный. Пока беспартийный. Но по своим взглядам я, как бы это сказать… По своим взглядам, я непартийный большевик… Вот так будет правильно…

— Пожалуйста, передайте от нас привет и самые лучшие пожелания всем вашим рабочим и инженерам, — сказал Амалис. — И я прошу поверить, что мы поднимем темпы.

Оставшись один, Амалис долго думал о встрече с Дроздовым. Беспартийный инженер, а как он близко все принимает к сердцу, как заинтересованно, по-хозяйски он вникает во всё. Можно подумать, что он свой собственный завод собрался строить в Науяместисе. С такой страстью он вглядывается в каждую, казалось бы на первый взгляд, незаметную мелочь. И какая уверенность в его суждениях о будущем завода. Он говорит, что всё необходимое для строительства — вплоть до самых сложных машин — будет доставлено сюда в ближайшее время. Он даже точно называет сроки…

Амалис, может быть, впервые после разговора с Дроздовым задумался о грандиозных резервах и возможностях, какими располагает Советский Союз. Ведь подумать только — война еще не закончена, и какая война! — а для разрушенного завода уже предлагают всё оборудование.

Амалис попробовал представить себе, как сложно было бы построить такой огромный завод в старой Литве. Надо было бы обращаться к датчанам, шведам или англичанам. Надо было бы просить займы, выплачивать миллионные проценты, уступать иностранцам акции, надевать новое ярмо на шею литовского налогоплательщика… Ведь так строилась железнодорожная линия Тельшяй—Клайпеда, так сооружалась сахарная фабрика… Каждый иностранный капиталист стремился отхватить себе кусочек пожирнее, послаще.

Амалис вспомнил, что еще несколько дней назад он сам считал нереальным весь план восстановления завода. Он считал его излишне раздутым, не верил, что хватит сил и средств, а главное — не думал, что так скоро прибудет сложное оборудование.

Дроздов не только убедил Амалиса в реальности планов, но и обеспокоил его.

«Мы работаем все еще вяло, — думал теперь Амалис. — Мы должны работать быстрее…»

Амалис, может быть, впервые почувствовал всю меру своей ответственности за порученное ему, как инженеру, большое дело.

Это чувство взбодрило Амалиса. И он по-новому стал смотреть не только на строительство, но и на свои обязанности инженера. Он считал, что главное теперь, как можно скорее подготовить рабочие чертежи размещения станков. Он считал это своим самым неотложным делом…

* * *

В тот момент, когда Амалис углубился в работу, в его комнату вошел Генюлис.

После пяти нежных телеграмм в Каунас и пяти резких ответных, жена Генюлиса прибыла со всем имуществом в Науяместис. Генюлис чувствовал себя победителем. Он встретил жену утром на вокзале, отвез ее на квартиру и ушел на завод, где руководил монтажом и регулировкой сложных токарных станков. Станки были выпуска завода «Красный пролетарий», и литовские рабочие были не знакомы с новой конструкцией. Генюлис должен был изучить чертежи и инструкции, перевести эти инструкции на литовский язык, а затем обучать рабочих.

Поэтому сразу же, не отрываясь от расчетов, Амалис спросил:

— Как обстоит дело с ДИП-2ОМ?

— Боюсь, что как в поговорке: «Пойду мимо имения — будут бить, не пойду мимо имения — будут колотить…» — весело сказал Генюлис. — Дела вообще обстоят не так уж плохо. Но у нас были затруднения с двойной фрикционной муфтой…

— Ну, а сейчас как? — повернув ручку звякнувшего арифмометра и записывая полученное число, спросил Амалис.

— Гринюс, что называется, за уши нас вытащил. Хитрый мужик!

Амалис удовлетворенно кивнул головой:

— Со временем Гринюс безусловно станет инженером.

У Генюлиса чуть дрогнули брови. Но все-таки он сказал искренне:

— Дай боже… — И спросил тихо: — Слышал, что по радио говорили?

— Когда?

— Бибиси… из Лондона… О планах советской промышленности.

— Опять ты со своим Бибиси! Что нового может нам сказать о развитии нашей промышленности Лондон, когда мы сами с тобой участвуем в этом самом развитии…

— Нет, Повилас, ты все же послушай. Я тебе кратко расскажу.

Но Амалис отрицательно замотал головой.

— Возьми вот эту инструктивную карточку и отдай начальнику цеха, — сказал он. — Завтра надо сдать станки в эксплуатацию. Револьверный замок испытывали? Четырьмя ножами резать пробовали?

— Сейчас станем испытывать. — И Генюлис вздохнул. — Эх, Повилас, живешь ты, как заключенный в одиночной камере. Не хочешь знать, что творится в мире.

Амалис встал, потянулся. На лбу у него дрогнули жилы. Он спросил:

— Сколько времени, скажи, пожалуйста, ты просиживаешь ежедневно у радиоприемника?

— Час, не больше, — серьезно ответил Генюлис, просматривая поданную ему Амалисом инструктивную карточку.

— И что за удовольствие, таким образом, расходовать время? Пробовал и я как-то включить Бибиси. И знаешь, какое у меня впечатление? Будто где-то в глухой провинции мира сидят, покрытые паутиной и плесенью лорды и пытаются остановить ход истории. Но никто уже на удочку этих лордов попасться не может, кроме таких, впрочем, простаков, как ты…

— Ты большевик, Повилас? — спросил Генюлис таким тоном, как будто спрашивал: «Ты болен? У тебя жар?»

— Я еще не большевик, — с сожалением ответил Амалис. — Но я человек, у которого открылись глаза. Гадко и подло всё, о чем кричат сейчас с запада всякие Би-би-си. Чепуха это всё и провокация…

— Я не понимаю тебя, Повилас, — вздохнул Генюлис. — Неужели ты считаешь, что мы, маленький народ, должны так круто рвать с западом? Как-никак, а нас, литовцев, на западе любили…

Амалис вспыхнул:

— Кто любил? Когда любил? Капиталисты запада любили эксплуатировать дешевые рабочие руки несчастных литовских крестьян. Наш литовский крестьянин не в состоянии был прокормить своих детей и продавал скупщикам за полцены масло, бекон и куриное мясо. Все это охотно пожирали на западе и говорили: «А ведь хорошо, что есть на свете Литва… Там вкусно приготовляют мясные изделия… Яичница с литовской ветчиной — это совсем не плохо на завтрак…» А теперь литовцы сами будут есть свинину, и масло, и деревенскую колбасу… А западные капиталисты, которым Прибалтика нужна как плацдарм, конечно, плачут и о нашей ветчине. «Как, мол, это нехорошо, что Литва перестала быть аграрным придатком к Европе. Продукцию сельского хозяйства Литвы можно было купить за очень недорогую цену». Так что ли?

Генюлис молчал. Вид у него был несколько растерянный. А Амалис продолжал:

— Я продумал всё это, я всё понял и я горжусь моей новой Литвой. Мы больше не рабы англо-американских и бельгийских торгашей. И мне противен этот кошачий радиоконцерт, которым ты так очарован… Взволнованный Амалис говорил всё громче и громче. — Ты склонен больше верить чужому голосу, чем голосу своего народа… Ты не хочешь видеть новой жизни, нового счастья…

— Нет, нет! — прервал его Генюлис. — Я всегда с народом… Пусть я ошибаюсь кое в чем, но только не в этом… Счастье литовского народа мне дорого…

— Вот она наша Литва… — Амалис подошел к окну: — Слышишь ли ты ее, видишь ли? Помогали ли нам когда-нибудь англичане и американцы строить такие заводы? Они приказывали нам откармливать свиней на бекон. Они советовали нам разводить кур. Они хотели, чтобы мы жили в нищете, в навозе и в грязи…

— Не волнуйся так, Повилас, — успокаивал его Генюлис. — Черт с ним, с этим радио. Забудем об этом… Я ведь говорил насчет станков…

— И я говорю насчет станков, — неожиданно улыбнулся Амалис. — Я сейчас приду в цех.

Генюлис остановился на пороге.

— Я тебя прошу, Повилас, не рассказывай никому, особенно парторгу, про наш разговор…

Амалис стукнул кулаком по столу.

— Прекрати этот жалкий лепет. Ты пакостлив, как кошка, а труслив, как заяц…

Генюлис с удивлением, даже со страхом посмотрел на Амалиса, который теперь казался ему совсем другим человеком. Впрочем, Амалис и сам был удивлен. Неужели это он только что стукнул кулаком по столу? Откуда у него такая резкость? Что за перемена произошла в его характере? Может быть, разгулялись нервы?.. Нет, не то… Он себя прекрасно, бодро чувствует. Плохое настроение? Нет! Он сегодня в хорошем настроении. Что же, в таком случае, происходит с ним? Ничего особенного. Просто он становится человеком, убежденным в своей правоте. И отсюда его сила. Ему действительно сейчас противен Генюлис с его мышиными интересами.

Весело посвистывая, Амалис вновь углубился в работу.

Работа, работа! Она поглощала его теперь целиком.

У него не было теперь времени даже для того, чтобы навестить Кристину. Если выдавалась свободная минутка, он ездил в больницу к Римантасу. Новое лекарство, что привезли на самолете, подействовало благотворно. Кризис прошел. Временами к больному возвращалось сознание! Но он был еще очень слаб.

Недавно, стоя на пороге палаты, Амалис слышал, как Римантас с тоской спрашивал в полусне, в полубреду:

— Но неужели не удастся погасить огонь? Ведь эта стена сейчас обвалится… Пустите мотор!.. Приказываю, пустите…

Медицинская сестра велела Амалису уходить.

* * *

Амалис и парторг были заняты в этот момент другим. Они обсуждали почин фрезеровщика Городецкаса, ставшего зачинателем стахановского движения на заводе «Ега».

Фрезеровщик Городецкас, как всегда, нарезал зубья для зубчатых колес. Работа эта, как известно, не слишком быстрая. Пока резец с заранее установленной скоростью режет металл, у фрезеровщика бывает минутка-другая свободного времени. Можно покурить, поглазеть по сторонам, поболтать, если хочешь, с приятелями. Прорежет резец ровик, повернешь его на новый зуб и снова можешь пользоваться передышкой. Но не слишком ли часты эти передышки? Не слишком ли много дорогого времени уходит на них?

Коммунисты на партийном собрании говорили о повышении производительности труда. Особенно горячо ратовал за это Гринюс. Он утверждал, что фрезеровщик может свободно работать сразу на двух станках, если использует для дела все рабочее время. Тем более, фрезеровщиков у нас не хватает. И часто рядом с действующим стоит бездействующий фрезер.

— Я и хочу попробовать поработать на двух станках, — сказал на партийном собрании Городецкас. — По-моему, это стоющая идея… Нужно только наладить и проверить второй фрезер.

И на завтра Городецкас стал приспосабливаться к работе на двух станках. Долго у него это не выходило. Наконец, он приспособился и начал работать так, как будто он всю жизнь управлял двумя станками. За полдня он сделал столько, сколько другой не сделает за целый день.

Эта новость сейчас же облетела весь цех. Рабочие подходили смотреть, как работает Городецкас. И всё это казалось удивительным.

— А зарплата ему как же будет идти, тоже вдвойне? — спрашивал токарь Жемайтис, худой, лысый старичок, с глазами навыкате, которого весь цех знал, как большого скупердяя. Весь свой заработок он откладывал на покупку дома.

— Конечно, — говорил Гринюс. — Ведь он получает за выработку. Чем больше продукции, тем больше денег…

— Ах, так это и я бы хотел поработать тоже на двух станках, — заволновался Жемайтис. — Кому не интересно заработать лишнюю копейку. Пожалуйста, пусть меня поставят на два станка.

— Ты, папаша, очень жадный на деньги, — сказал Мартинкус. — Ты спишь и видишь только свой будущий дом.

— Городецкас, который взялся за это дело, думает обо всем государстве, о государственной пользе в первую очередь… — сказал председатель завкома Дарьюс, который успел уже каким-то чудом достать маленький красный флажок и водружал его в это время на станок Городецкаса.

— А где государственная польза, там и нам прямая выгода, — сказал Зарка. — И ты, Мартинкус, вместо того, чтобы старика срамить за то, что он деньги любит и о домике мечтает, сам бы взялся работать на двух станках. Вот тогда бы мы сказали: да, это действительно — боевой комсомолец Мартинкус…

Мартинкус покраснел.

— А в чем дело? Я как раз и хочу сейчас попроситься на два станка. Я как раз об этом и мечтаю…

— Вот и молодец, — похвалил его Городецкас. — Смелые города берут…

Около них появился парторг Балюлис.

— Вот это серьезный разговор, — сказал он. — Передовиком у нас считается не только тот, кто первым вырвался вперед, но — главное — тот, кто, вырвавшись вперед, других потянул за собой. На нашем заводе сегодня произошло огромной важности событие. Появился первый стахановец Городецкас. И это обязывает нас всех ко многому…

Около станков Городецкаса неожиданно возник митинг. Давно уже прогудел гудок, извещающий о конце работы, но рабочие не расходились. Приветствовать Городецкаса пришел Амалис, редактор стенной газеты, главный бухгалтер с карандашом за ухом, приплелся даже сторож Воверис, не совсем, впрочем, разобравшийся, в чем тут дело, но все-таки крайне взволнованный. Он протиснулся сквозь толпу к фрезеровочным станкам, подошёл к Городецкасу и, протянув ему руку, произнёс неожиданно довольно длинную речь:

— Поздравляю тебя, Стасис, от всей души, хотя всё еще не понимаю, что случилось… Все говорят: «Городецкас, Городегцкас». А я как раз сменяюсь с поста, стою у ворот, хочу пойти домой. И всё слышу одно слово «Городецкас». Думаю, неужели мой старый дружок Стасис Городецкас сотворил какую-нибудь беду. Вот, думаю, черт его дернул на старости лет. Потом начинаю соображать, что люди хвалят Городецкаса и некоторые даже говорят, что надо его поздравить. Я думаю, ну если надо поздравить, так кто ж его может поздравить лучше меня, если это мой самый старый товарищ. И вот я поздравляю тебя, Стасис, от имени всей охраны завода и от своего лично имени, как пишут министры. Как я понимаю, ты придумал опять какое-то изобретение для всеобщей пользы. А я всегда говорил, что ты далеко пойдешь. Вспомни, ведь правда, я тебе это говорил? Мы с тобой старые люди и мне незачем к тебе подлизываться. Я говорю это всё от чистого сердца и еще раз поздравляю тебя…

Воверис говорил бы, может быть, еще очень долго. Но число желающих пожать руку Городецкаса было так велико, что Вовериса сейчас же оттиснули в сторону, и он вскоре затерялся в толпе. Особенно сердито выступил против Вовериса кузнец Зарка.

— Ну куда ты лезешь, старый дьявол, — сказал он. — Ты же весь митинг чуть не спутал. Тут парторг выступал. А ты его перебил…

— Пожалуйста, пусть выступает. Я сам хочу его послушать, — сказал Воверис. — Я только против того, чтобы ты на меня говорил: «старый дьявол», поскольку я не старее тебя. А так я со всем согласен. Пожалуйста, пусть говорит парторг. Я как раз хочу узнать, в чем тут дело…

Парторг Балюлис сказал, что заслуга Городецкаса еще и в том, что он сегодня показал всем, на какие большие дела способен настоящий советский мастер, когда он не сидит, сложа руки.

— Я хорошо помню, что было на этом заводе, когда еще не было у нас советской власти. Мастера здесь все были из иностранцев и ни с кем не хотели делиться секретами своего ремесла. Рабочими они помыкали… Сегодня, скажем, ты — на работе, а завтра тебя уже выгнали за ворота, как собаку.

Рабочие сочувственно кивали головами. Да, помним мы, мол, всё это хорошо, еще не забыли…

— Каждый рабочий боялся потерять свою хотя бы маленькую работёнку. И никто, конечно, не думал ни о каких нововведениях или усовершенствованиях. Все равно ведь все нововведения шли на пользу только капиталиста и часто во вред рабочим. Рабочие боялись новшеств. А разве теперь Городецкас боится, что он, работая на двух фрезерных станках, отнимет у кого-нибудь кусок хлеба? Нет, не боится! Мы завтра же десять новых фрезеровщиков на работу примем. И всё равно будет мало. У нас не может быть безработицы. Чем больше мы будем давать продукции, тем больше будем сами богатеть и вся наша страна. Поэтому мы не должны бояться новшеств. Пусть каждый станет новатором в своей области. Пусть каждый станет борцом за свое и всеобщее счастье, за могущество нашего государства…

Взял слово Гринюс. Он сказал, что тоже с завтрашнего дня будет работать на двух токарных станках.

А кузнец Зарка долго стоял задумавшись. Потом вдруг закричал:

— Вот что, фрезеровщики и токари, я предлагаю. Раз среди вашей специальности проявились такие люди, как Городецкас, который так отличился, и за ним пойдут теперь другие, давайте ударим по рукам и заключим пари. Ну, кто согласен заключить пари с кузнецом на хорошую работу? Говорите…

Парторг сказал:

— Пари — это, товарищ Зарка, старое и не наше слово. Нам оно ни к чему. По-новому работаем, по-новому и думать будем. Социалистическое соревнование, вот что нам нужно, — он повернулся к Амалису. — А в выработке условий соревнования нам помогут наши инженеры. Я правильно говорю, товарищ Амалис?

— Правильно, — поддержал Амалис.

Он хотел бы тоже произнести здесь речь, выразить свои чувства, но ему казалось, что у него нет подходящих слов, нет умения говорить на людях. А ему хотелось выражаться сейчас торжественными словами. Он понимал, что с этого дня заводской коллектив вступил в новый этап. При прежнем количестве рабочих, продукции будет гораздо больше, чем раньше. И всё, что намечено предварительным планом, будет осуществлено значительно скорее, чем задумано. Как инженер, он ясно видел богатые перспективы. И он хотел бы сказать об этом торжественными словами. Но не сказал, не решался…

* * *

Громом салютов, музыкой, развернутыми знаменами, радостно раскрытыми сердцами, полными гордости за свой народ, отпраздновали советские люди День победы. Война окончилась. Умолк гром орудий. На земляных стенах разрушенных блиндажей, на дне окопов и на последних могилах воинов стала пробиваться молодая трава.

В Науяместис и в сёла ежедневно возвращались демобилизованные солдаты. Их руки истосковались по мирной работе. Бывших крестьян ждали отведенные им наделы земли, рабочих приглашали на новое строительство. «Нужны фрезеровщики, кузнецы, чернорабочие», — звали объявления, вывешенные у проходной завода. «Берем на работу плотников, столяров, штукатуров», «открыты курсы каменщиков».

Такого спроса на рабочую силу никогда еще не было в Науяместисе.

Завод строился быстрыми темпами. Высокие кирпичные стены новых цехов уже были видны даже из центра города. Строители крыли крышу первого корпуса. Неподалеку возводили второй цех, рядом с ним — третий… Под здание четвёртого цеха клали фундамент. На строительство провели железнодорожную ветку. Составы, груженные стройматериалами, подавались теперь прямо на заводской двор. У реки строилась еще одна железнодорожная ветка. На берегу сооружалась пристань.

* * *

Завод занимал теперь огромную территорию. Продолжали работать наскоро восстановленные старые цехи и вводились в строй новые. Наряду с передовой современной техникой временно сохранялись и старые мастерские с их почти кустарными методами труда.

Будущий завод-гигант был еще в лесах, еще были не закончены монтажные работы, но отдельные цехи уже выпускали необходимую республике продукцию.

На завод пришли сотни новых рабочих, появились новые инженеры, конструкторы, мастера. Но старые кадровики, первыми пришедшие на развалины и пепелище, и теперь чувствовали себя ответственными за все дела на заводе, за все ошибки и промахи в его работе.

Воспоминание о первых трудных днях восстановления спаяло, соединило кадровиков навсегда.

Правда, кадровики, когда-то работавшие на одном участке или под одной кровлей, теперь разбрелись по всей огромной территории завода и встречались редко… Но встречаясь на общих собраниях, в партийной организации или в завкоме, на вечерах художественной самодеятельности или на докладах о международном положении, они приветствовали друг друга, как близкие родственники и подолгу обменивались впечатлениями по поводу того, что произошло на заводе за это время, пока они не виделись. А происходило каждый день много нового…

Еще недавно всех рабочих и служащих завода можно было, как говорится, пересчитать на пальцах. Вахтер Воверис, стоявший на дежурстве у разрушенных заводских ворот, мог при случае дать справку о местонахождении в любой момент не только инженера, но и каждого рабочего. Все они были у него на глазах. «Инженер Амалис, — говорил вахтер, когда у него спрашивали, — ушёл в город в уездный исполком», или: «Пошел осматривать со строителями литейный цех», «кузнец Зарка направился на склад ругаться со Стримбой насчет калибровочного металла».

Воверис знал всех рабочих и служащих не только по фамилиям, но и по именам. И рабочие знали друг друга. Они встречались каждый день и были связаны между собой какой-нибудь одной, простейшей операцией. Например, Зарка ковал болты, а универсальный мастер Гринюс тут же, в нескольких шагах от него, делал нарезку болтов. И они, кузнец и слесарь, в любую минуту могли поспорить или посоветоваться.

А теперь Гринюс и Зарка работали в разных концах завода, и чтобы увидеть Зарку, Гринюс должен был бы пройти от своего цеха до кузницы чуть ли не полкилометра.

Даже Амалнс с Генюлисом, занятым монтажом оборудования в новом цехе, не встречались теперь по два-три дня.

— Наш завод становится большим городом, — пошутил как-то Амалис. — С утра начнешь путешествовать по заводской территории и к полудню даже половины не обойдешь…

— А как же ты думаешь? — подхватил его слова Генюлис: — Помнишь этого инженера — установщика прессов Дроздова?.. Он рассказывал нам о советских предприятиях-гигантах. И мы даже представить себе не могли их. А сейчас и у нас получается подходящий заводик. Есть, что посмотреть. Главному инженеру у нас теперь трудно ходить по заводу пешком. Непроизводительная трата времени. Иногда лучше сесть в машину и поехать в нужный цех…

— Ах, вот почему приобрел ты себе машину! — засмеялся Амалис. — Теперь мне все ясно!

Генюлис слегка смутился и сказал, что он не стремится в главные инженеры.

— А по-моему, — сказал Амалис, — хороший инженер всегда чувствует себя главным инженером. Иными словами, он чувствует свою ответственность за весь завод, за всё предприятие, хотя ему поручен только один участок. Хороший инженер, то есть советский инженер, понимает роль своего участка во всей системе предприятия и даже во всей стране. И, стало быть, действует так, чтобы влиять на весь процесс работы, подталкивать вперед другие, смежные участки…

— Я тоже так думаю, — сказал Генюлис. — И стараюсь именно так работать. Мне иногда кажется, что я сейчас заново открываю для себя мир и вижу такое, чего раньше не видел. Я по-новому теперь смотрю и на свою профессию инженера. И начинаю гордиться ею, как будто только что ее приобрел, как будто только вчера получил диплом. В самом деле, я как будто помолодел даже. У меня появился такой, просто юношеский азарт в работе, какого раньше я никогда не чувствовал. Каждую ночь я засыпаю с таким ощущением, точно не успел доделать что-то самое главное, неотложное…

— И я тоже живу теперь с таким чувством, — признался Амалис. — Меня постоянно преследует беспокойство во поводу незаконченных дел. Всё кажется, что я недоделал чего-то, что можно было сделать еще сегодня. А дел становятся все больше и больше. И одного только выполнения своих каждодневных обязанностей теперь мало. Инженер должен каждый день принимать смелые решения, каждый день двигать технику вперед. Иначе, выражаясь торжественно, мы не подгоним вперед стрелку великих часов истории…

— Это верно, — задумчиво сказал Генюлис. — Каждый день, читая газеты, я невольно думаю о том, как неслыханно возросла и всё возрастает роль инженера. Каким же должен быть инженер, если рядовые рабочие в разных концах нашей страны непрерывно выдвигают всё новые я новые технические идеи? Каким же должен быть инженер, чтобы не только не отставать, а идти впереди неслыханного технического процесса, в котором участвует весь народ?..

Амалис с любопытством посмотрел на Генюлиса. Таких речей от него он никогда еще не слышал и даже не ожидал услышать. Как меняются люди! Генюлиса трудно узнать.

Проза Советской Литвы. 1940–1950. Вильнюс: Государственное Издательство Художественной Литературы Литовской ССР, 1950

Добавлено: 26-03-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*