Возвращение (рассказ Ивана Головни)

Во дворе мастерской пушечным выстрелом грохочет брошенный кем-то лист жести, и Пашка, вздрогнув и недовольно поморщившись, просыпается. В голове у Пашки мутная пустота, и он не сразу приходит в себя. Какое-то время лежит не двигаясь и не открывая глаз. Постепенно к нему возвращается память и способность думать. И первое, что вспоминает Пашка, это вчерашний разговор с Жучком и последовавшее за ним решение покончить с собой.

«Да, пора кончать эту канитель, – думает Пашка, тупо уставясь в потолок. – И сегодня же! Сколько можно тянуть? Прав Жучок: какой толк из того, что я живу? Кому она нужна, моя жизнь? Все! Хватит! Никаких больше проволочек».

Думает Пашка спокойно. Даже очень спокойно. Без страха я, уж, конечно, без сожаления. Да и о чем сожалеть? Об этой вонючей конуре, из которой его в любую минуту могут выкинуть? Или о мусорных ямах и баках, в которых он вынужден каждый день рыться?

Мысль покончить с собой пришла Пашке не вчера и не вдруг. Она преследует его с того дня, как он вышел из больницы и ему негде было переночевать. Но, как это часто бывает с людьми слабовольными, он изо дня в день откладывал исполнение вынесенного себе приговора.

Теперь, когда все обдумано и решено, Пашка неторопливо поднимается со своего ложа – вороха пыльного тряпья, сваленного в углу на разостланные на цементном полу листа упаковочного картона. Не одеваясь, поскольку вся одежда на нём, приникает к оконцу. Но, как всегда, кроме высокой бетонной стены, ничего в нем не видит. Отступив от оконца, безразличным взглядом обводит свое жилище. Взгляд не останавливается ни на вчерашних объедках на покосившемся и изрезанном ножом табурете, который заменяет Пашке стол, ни на посылочном ящике, служащем ему стулом, ни на сваленной у двери макулатуре, собранной по мусорным бакам, ни на оконце, в котором никогда ничего не видно. И лишь на миг задерживается на приколотой к закопченной стене репродукции какой-то картины – единственном украшении этого убогого жилища.

Но сегодня картина оставляет Пашку равнодушным. Она не вызывает в нем ни привычных видений, ни тем более, приподнятого настроения. «Не было, нет и не будет никаких счастливых стран! Все это пьяные бредни!» – сердится Пашка и, сорвав со стены репродукцию, комкает ее и бросает под ноги.

Доконал Пашку тяжелый инсульт – последствие всех этих неожиданных потрясений и переживаний. Когда же после двух месяцев лечения он вышел из больницы, то, к немалому своему удивлению, обнаружил, что ему негде жить, – за это время жена ухитрилась продать квартиру. О том, чтобы найти даже пустячную работу, и думать не приходилось: без работы околачивались молодые здоровые люди. Пашке ничего не оставалось, как идти топиться. Выручил случайно встретившийся бывший одноклассник, который работал в ЖЭКе инженером. Он-то и посоветовал Пашке поселиться в знакомой уже нам конуре подвала ЖЭКовской мастерской. С условием, что вместо платы за жилье Пашка будет исполнять обязанности ночного сторожа. Промышлял же Пашка сбором макулатуры на базарах и по мусорным ящикам. Этим и кормился.

Натянув на себя мятую серую куртку и даже не удостоив своего жилища последнего взгляда, Пашка выходит на улицу. Какое-то время стоит неподвижно, ослепленный ярким светом солнца. Затем, словно прогоняя назойливое видение, решительно встряхивает головой и направляется в сторону железной дороги.

Пройдя большую половину пути, Пашка начинает вдруг чувствовать знакомое головокружение и слабость в ногах – последствие инсульта. «Только этого не хватало! – сердится Пашка. – Пожалуй, надо присесть где-нибудь, а то можно и не дойти до железной дороги».

С этой мыслью Пашка направляется к белеющему впереди большому пню свежесрезанного дерева. И только усевшись на пень и малость отойдя, замечает, что находится возле детского приюта. Вернее, на эту мысль его наводят доносящиеся из-за спины детские вопли, визг и смех. Обернувшись, Пашка видит позади себя обнесенную низким крашеным штакетником детскую площадку и резвящихся на ней детей. Но дети Пашку нисколько не занимают, и в ожидании, когда головокружение пройдет окончательно, он упирается отсутствующим взглядом в растущий напротив куст сирени. Когда его глаза свыкаются с царящей под кустом темнотой, он замечает прячущегося там мальчика. Мальчик, не сводя с Пашки настороженного взгляда, торопливо что-то жует.

– Ты что там делаешь? – строго спрашивает Пашка. – А ну-ка выходи!

Мальчик – лет ему не больше пяти – весь сжавшись и затравленно озираясь, выходит из своего укрытая. В руке у него корка черствого хлеба, которую он прячет за спину.

– Ничего не делаю, – виновато шепчет мальчишка. – Ем сухарик. Я его нашел на кухне.

– Вон оно что, – сочувственно вздыхает Пашка. – Видно, брат, и тебе не сладко живется.

– Не сладко, – едва слышно выдавливает из себя мальчик. Его губы начинают кривиться и дрожать. Похоже он давно не слышал слов сочувствия. – Меня бьют. И еду отнимают.

– Как отнимают? Почему бьют? – недоумевает Пашка.

– Потому что я маленький. И у меня нет папы.

– А мама твоя где?

– И мамы у меня нет. Моя мама умерла…

Из глаз мальчика брызжут слезы, а у Пашки сжимается сердце, и к горлу подступает комок, стесняя дыхание. Пашка не знает, как утешить мальчика и что вообще принято говорить в таких случаях. И он говорит первое, что приходит на ум:

– А зовут-то тебя как?

– Ми-ишка, — жалобно тянет мальчишка.

К счастью, Пашка вспоминает о прянике, который подобрал вчера в забегаловке и машинально сунул в карман куртки. Он поспешно сует руку в карман.

– На вот, Мишка, пожуй.

Мишка осторожно, словно опасаясь подвоха, берег из рук Пашки большой надкушенный пряник. Его глаза загораются жадным блеском, но ест он не сразу. Какое-то время испытующе смотрит в глаза Пашки и, только убедившись, что отнимать пряник тот не собирается, откусывает большой кусок и, сопя, торопливо жует.

Пока мальчик ест, Пашка рассматривает его. У Мишки худое острое личико со следами растертых по щекам слез, маленький грязный носик, оттопыренные ушки и торчащие во все стороны нечесаные волосы. И весь он похож на выкупавшегося в пыли взъерошенного воробья.

По мере того, как мальчик насыщается, к нему приходит сознание того, что этот большой и страшный с виду дядя обижать его не будет. Осмелев, мальчик спрашивает:

– Дядя, а тебя как зовут?

– Пашка, – отвечает тот, застигнутый врасплох. То есть… дядя Паша.

Мальчишка в нерешительности переступает с ноги на ногу, порываясь что-то сказать.

– А можно, я буду называть тебя папой? – неожиданно спрашивает он и замирает в ожидании ответа. Заметив растерянность, Пашки, торопливо объясняет: – мы будем папой и сыном просто так… понарошке. Как в игре.

– Зачем это тебе? – растерянно хлопает глазами Пашка.

– Когда дети узнают, что у меня есть папа, они не будут меня обижать, – весь встрепенувшись, голоском полным надежды, объясняет Мишка.

– Ах, вот оно что! – бормочет Пашка. – Ну, конечно… А почему бы и нет? Раз надо, называй меня этим… папой. А я тебя, понятное дело, буду называть сыном… Короче, будем отцом и сыном. А что…

Говорить Пашке мешает упорно подступающий к горлу ком.

Пашка старается его проглотить, но это ему не удается. Он отворачивается и поспешно смахивает со щеки слезу.

– Папа, – приблизившись к Пашке вплотную и заглядывая ему в глаза, говорит Мишка, – а давай пройдемся вместе. Пусть все увидят, что у меня есть ты.

Мальчик хватает Пашку за палец своей крошечной грязной лапкой, осторожно сжимает его и тянет к себе.

– А-а… ну, конечно… Давай пройдемся… пусть видят.

Поравнявшись с гурьбой притихших ребятишек, Пашка останавливается, прокашливается и, стараясь придать голосу суровый тон, говорит:

– Вы тут, ребятки, того… Чтобы больше не обижали… Моего сына Мишку. Не то… Словом, смотрите у меня… Поняли?

Когда они отходят от детей, Мишка забегает наперед, и, благодарно заглядывая Пашке в глаза, говорит:

– Папа, ты приходи еще когда-нибудь. Не приноси ничего. Мне ничего не надо. Просто так приходи, чтобы все видели, что ты ходишь ко мне. Хорошо?

– Хорошо, Мишка, – Пашка притягивает к себе мальчонку и неумело приглаживает его вихри.

– Я буду приходить к тебе. А как же. Даю слово… Ну, так я пошел? До скорого, сынок, что ли?

Мишка неохотно отпускает Пашкин палец.

– До скорого, папа! Смотри же, приходи.

Пашка пятится назад, спотыкаясь, машет рукой. Затем поворачивается и решительно шагает прочь. Но не в сторону железной дороги, а назад, туда, откуда пришел. Мысль о самоубийстве, еще недавно так крепко сидевшая в его голове, успела уже напрочь из нее вылететь. Теперь помыслы Пашки заняты другим.

– Приходить буду, – бормочет он, широт вышагивая по тротуару. – А то как же! Конечно, буду.

И приносить что-нибудь буду. Это само собой. А кто же принесет сироте? И не только буду приходить, а со временем, может, и вовсе заберу к себе. Непременно заберу! Дай только срок. С выпивкой завязываю. Это решено и гербовой печатью заверено. Хватит! А там и работу найду. Вот все и наладится.

Пашка то хмурится, то улыбается своим мыслям, не обращая внимания на прохожих. Впервые за многие месяцы он замечает, что небо над головой на редкость голубое, солнце ослепительно яркое, птицы в кустах трещат весело и задорно, и мир кажется не таким уж плохим.

Междуречье. Альманах. Выпуск третий. Дружковка: Литературная ассоциация «Современник». Издательство «Офсет», 2004

Добавлено: 03-01-2023

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*