Яблонька

Ред.: Соавторами перевода указаны: И. Юркунас и Л. Клеёнышева. Каких либо достоверных сведений про переводчиков не найдено. Будем признательны за любую информацию об авторах.

Кладовщик колхоза. взвесив гору мешков с зерном, причитавшихся мне за трудодни, позвал меня в правление.

— Распишись. Вабалас. теперь мы квиты. За два года не съешь того, что заработал. Ведь колхозный хлеб — сытный.

Поставил я крестик против своей фамилии, сдернул с головы лисью шапку и говорю:

— Сытный колхозный хлеб потому, что его вволю и он не орошен нашими слезами. Пропади пропадом те времена, когда мужицкий труд собака на хвосте уносила.

Тут вмешался председатель колхоза.

— Хоть и последним ты вступил в колхоз. — сказал он, — но работаешь за двоих, молодец. В газету надо бы о тебе написать А ведь посмотреть на тебя, так не ахти каким горячим ты кажешься.

Покраснел я, как рак. Бригадир Ширвис толкнул меня в бок.

— А ну-ка, расскажи, Иноцентас, как ты с вожжами за Дауетасом по полю гнался.

Все захохотали, а Ширвис скамейку мне подвинул. Мужики достали кисеты, и вкусный запах хорошего табака наполнил контору.

— Нечего греха таить, — начал я, облокотившись на стол. — Было такое дело — гнался я за Дауетасом по всему полю и даже до самого его дома. За весь свой век пальцем я не тронул ни одного человека, а вот дожил до седин и осрамился. Чтобы понятнее вам было, как это произошло, послушайте-ка сначала, почему я сразу не вступил в колхоз…

Годы в дугу человека сгибают и в малое дитя превращают. Вышел я с собрания, на котором было решено создать колхоз, плетусь по большаку, прикидываю: как же это мы сообща-то будем обрабатывать землю? Человек я неученый, неграмотный. О колхозах знал в то время только понаслышке, да и то, по правде говоря, больше плохого, чем хорошего.

Недалеко от перекрестка догоняет меня на линейке Дауетас. С базара едет. Сам красный от сивухи, и вязанка баранок на шее висит. Не пил он раньше, а вот как советская власть отрезала половину его земли, человечишко совсем опустился и ходит-то все в одной и той же сермяге. Даже и не верится, что это бывший господин Дауетас, к которому бывало приходский настоятель заезжал в карты играть.

Осадил он жеребца, сунул бабе вожжи и приказал ей ехать одной.

Потом присел он около меня на краю канавы, зевнул, угостил городским табаком. Слово за слово, разговорились. Ну я и расскажи ему о собрании насчет колхозов.

— Знаю, Вабалас, твою жизнь, — сказал он и посмотрел на меня осоловелыми глазами. — Что ты видел хорошего? Всеми ты был забыт, даже своего угла не имел. А теперь уж, если уцепился когтями за землю, так, брат, держись, держись за нее. — И погрозил мне толстым пальцем.

Только всего и сказал он и пошел своей дорогой. Но слова его, как ножом, полоснули меня по сердцу.

Пришел я домой и заперся в своей каморке. Сел перед коптилкой, обхватил голову руками и задумался о своем житье-бытье.

В молодости хотел я учиться на кузнеца. Не удалось. Кузница сгорела, а кузнец переселился в город. Так вот и остался я без ремесла, голяк-голяком. Через знакомого церковного служителя мог бы получить я место сторожа у настоятеля, да и тут прозевал, не поймал счастья за хвост; лапотником показался настоятелю — прогнал он меня с глаз долой. Как, мол, ты, такой-сякой, покажешься в неподобном виде в храме божьем? Пока занял денег да купил башмаки, было уже поздно. Сторожем взяли брата того самого церковного служителя.

Женился. Пошли ребятишки. За кусок хлеба батрачил у помещиков, рыл канавы, а удача везде одна и та же была: дети хлебушка просят, а в кармане ни гроша.

Дождался советской власти: получил землю, лошадь, стал перестраивать жизнь свою по-иному.

Не успел обогреть новую хату, как грянула война. Всё фашисты сожгли, скот угнали, а мне и снопа ржи не дали сжать. И опять, значит, пришлось горюшко мыкать.

После войны сызнова отмерили мне землемеры девять гектаров земли. Привез я лесу, своими руками избенку сколотил, а у крыльца посадил молодую яблоньку, чтобы она давала детишкам плоды.

Ожил я, как зайчик после зимы. Ведь за всю свою жизнь не имел я ни клочка земли и теперь вот, когда обжился, возьми да оставь ее, отдай в общее пользование в колхоз.

Я локти в ту ночь продырявил, думу думая. Не слышал даже, как жена ужинать звала.

Стало светать. Вышел я осмотреть свое поле. Моя земля была по обеим сторонам большака. Насадил я разных деревцов вдоль его и даже за межевым столбом. А деревца каждой весной пускали всё новые и новые побеги.

Взглянул я на окутанный туманом большак и вспомнил, сколько здесь труда и забот вложил, пока разжился, украсил земельку. Воротившись, сел я на крыльцо возле яблони и думаю: глубоко уже впустил я здесь свои корни, как эта яблоня, и уж так-то тяжело мне теперь расставаться со своею землею.

Встала семья. Спрашивают меня, не заболел ли я, не случилось ли чего? Вот после завтрака я и решил поведать им свои думы. Жена и сыновья говорят: «Делай, батька, как знаешь». Только дочки против.

— В колхоз!.. — кричат все разом, хоть ты их режь.

— Молчать! — ударил я кулаком по столу. — Еще не решил, говорю. Подумаю.

И так думал я, думал день и другой… Неловко стало даже с соседями встречаться. А если приходил кто ко мне, так я запирался в своей каморке и притворялся больным. Только из разговоров знал, что многие соседи утварь свою уже свезли в колхоз и постройки начали ставить. А дома девки не дают покоя. Как увидят они в окно, что Дауетас ковыляет по пашням с палкой в руке, начинают хихикать втихомолку: «Иди, мол, папаша, встречай своего благодетеля».

А Дауетас перевалится через порог, поставит в угол суковатую палку, усядется за стол и давай наговаривать, — да всякий раз что-нибудь новое:

— Видишь, мол, как колхозники сады рубят? — Или: — А пшеницы-то сколько на дороге просыпано! Ай-я-яй… Два дня вороны питались!

Однажды не стерпела моя старуха.

— Чего, говорит, родимый, выдумываешь-то? Сама ведь своими глазами видела, как Юшка, завязывая мешок, нечаянно горсточку овса просыпал. Где же ты, голубок, пшеницу-то видел?

Как-то приходит ко мне парторг Грибе. Поздоровался, подал руку и спрашивает:

— Ну, как, не решил еще в колхоз вступить?

— Да все еще думаю, — ответил я, почесывая за ухом.

— Хорошо, подумай. Насильно никто тебя в колхоз не гонит.

Потом взглянул он мне в глаза и словно насквозь пронзил мою душу.

— Не ищи, Вабалас, счастья в девяти гектарах. Ты теперь богаче, чем думаешь. Куда ни посмотришь, всюду твоя земля. Поедешь за сто, тысячу километров, и там земля твоя. Советская власть помогла тебе, пахарю, на ноги встать. Советская власть помогла тебе найти и настоящее свое счастье — в колхозах.

Не послушался я в тот раз парторга. Правда, были дни, когда я уж совсем было решался, прикидывал: «Ведь советская власть дала мне землю, скинула с шеи помещиков. Неужели она таким, как я, Вабалас, хочет плохого?!» Но опять себя сдерживал: лучше еще подумаю! Подожду денек, другой. Присмотрюсь.

А соседи смеются надо мной.

— Подожди, Иноцентас, еще немножко, авось манна с неба посыплется.

И так я думал до весны. На полях еще кое-где снег белел. Низко над землей пролетали стаи грачей. Как-то в солнечный день обошел я свои поля. Смотрю — за пахоту пора браться. И тогда решил: может быть, и отстану от других, но не поддамся. Горячо взялся за работу.

Вздумал тягаться с колхозом!

Еще и земелька-то не просохла, а я тружусь в поле с утра до ночи. Смахну со лба пот рукавом, взгляну на колхозную, еще не тронутую плугом землю, и ухмыляюсь в ус, а сам еще больше стараюсь. Так вот и гоню борозду за бороздой.

Немного уж оставалось мне вспахать, как взглянул я однажды утречком на колхозные поля и своим глазам не поверил: передо мною широко раскинулось только что вспаханное колхозное поле.

Прикрыл я ладонью глаза от солнца. Глядь, из-за пригорка выкатывает трактор. Блестят его стальные гусеницы, а землю-то он так и выворачивает пласт за пластом.

Сгорбился мой Воронок, будто совсем к земле прирос. Налег я изо всех сил на плуг, хлещу Воронка, даже вспотел, а все мне кажется, что мы оба только на месте топчемся.

Распустились уже по обеим сторонам большака мои деревца и так любо было на них смотреть. Сел я отдохнуть под своей яблоней и, посасывая трубку, успокаиваю себя: «Да, не угнаться мне за колхозными машинами. Не устою один против всех. Но посмотрим еще, кто осенью больше выиграет».

Все лето трудился с семьей, не разгибая спины. А когда созрела рожь, мне и посмотреть было стыдно в сторону колхоза: там хлеба стеной стояли, а у меня ржица высохшая, сорняком заросла.

— Наверное большевикам сам черт помогает, — вымолвил однажды Дауетас, растирая на ладони колос с колхозного поля.

Плюнул я после таких слов и отошел в сторону. Разве я не видел, как колхозники весною трудились на своих полях?!.

Уже и осень приближалась. Бреду раз из городка по грязной, узкой дорожке и думаю: «Да-а, брат, один в поле не воин. Куда сподручней работать вместе, коллективом».

Под ногами хлюпала осенняя грязь. Уныло стало на опустевших полях. И на душе моей — тяжесть.

Тут догоняет меня Юргис Петкунас. Человек он разговорчивый, веселый.

— Что, сосед, всё еще думаешь? — спрашивает он, а сам лукаво улыбается. Совестно мне было в глаза ему смотреть. Уставился я в землю и лишь ус покусываю.

— А мы только теперь по-настоящему зажили, — так и поджигает меня Юргис. — По девять, говорит, килограмм одного зерна на трудодень получили. Еле подсчитали.

— Тебя не спрашивают, сколько ты заработал, — перебил я его. — Лучше скажи, на кой черт к реке кирпич возите?

— Электростанцию ставим, — ответил Петкунас. — Уже и лампочки привезли из города.

Хотелось мне еще кое о чем порасспросить его, но нам было не по пути, и он гордо зашагал своей дорогой.

Пришел я домой, сел в угол и задумался: «Ведь вот они уже и электростанцию ставят, а я один, как гвоздь в стенке. Что я, у бога теленка съел, что должен жить иначе?» И сердце так ноет, так ноет.

— Ты не захворал ли, отец? — спрашивает меня старуха.

— Захвораешь тут! — И такая меня досада разобрала. Лопнуло мое терпение, вскочил я с места и хватил кулаком по столу.

— Чего, чертова баба, не вступила раньше в колхоз? — закричал я на старуху.

— А сам-то чего?

— А если бы я ноги протянул, и тогда не вступила бы?! А? — И снова так ударил по столу, что даже стекла в окнах задрожали.

— Ишь, налил бельмы и скандалит, — проворчала старуха, — шел бы лучше спать.

Тут уж мне было не до обеда. Швырнул ложку и вышел во двор. Немного успокоился, сел на крыльцо, закурил трубку. Жалко мне стало старуху.

«Зря, — думаю, — накричал я на нее. И так немало она настрадалась за свой век. А тут она совсем не при чем. Схожу-ка завтра к парторгу Грибе, поклонюсь ему и скажу откровенно: «Уж не суди строго ты меня, старика. Ведь я еще отца твоего знавал, покойника Анупраса. Не раз с ним по стаканчику пропускали, когда у графа Пшебицкого батрачили. Заступись за меня перед колхозниками. Разве я хуже других». А если он меня спросит: почему, мол, раньше не хотел в колхоз, а теперь вдруг вздумал, на готовое-то? Тогда я ему так отвечу:

— Не послушался я в свое время твоего совета. Дурак я неграмотный.

А чтобы в колхоз войти по-человечески, я и колеса на своей телеге заново окую, и плуг исправлю, и работать — ты посмотришь — буду за двоих.

Сижу я так, размышляю и вижу — ковыляет милейший Дауетас. Присел он рядышком со мной, поохал, свернул табачный лист.

— У меня, Вабалас, к тебе маленькая просьба, — начал он, постукивая тросточкой о землю. — Давно я заприметил, что твое сердце склоняется к колхозу. Когда ты там у них устроишься, замолви и за меня пару словечек. Я тоже написал заявление в колхоз. Тяжело мне одному землю обрабатывать. А там, если не руками, так головой заработаю себе хлеб. Я уж тебя во веки веков не забуду. Как зарежу телушку — половину тебе отдам.

Слушаю я, а сердце так и бьется. Поднялся Дауетас с крыльца. Высморкался, вытер рукавом нос и вдруг… раз и — сломал мою яблоню пополам.

— Мне, — говорит, — палка новая нужна. И облизнулся, как кот.

Я оторопел. Он это заметил и спохватился:

— Неужели, Иноцентас, тебе яблоньки какой-то жалко, ведь она всё равно колхозу достанется.

Уж и не помню, как я схватил в руки вожжи и гнал его по большаку через пашню, по колхозной улице, мимо самого правления.

… Закончил я свой рассказ, зажег потухшую трубку и сказал, глядя в глаза председателю колхоза:

— Так что, нечего обо мне писать в газетах, — и, подумав, добавил. — А яблоньки мне и сегодня жалко — ведь прижилась бы она в нашем колхозном саду.

1949

Проза Советской Литвы. 1940–1950. Вильнюс: Государственное Издательство Художественной Литературы Литовской ССР, 1950

Добавлено: 27-03-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*