Язык змеи

Они ехали рядом в старом и пыльном автобусе, вдыхая едкий и кислый воздух, а за окном бежали отшнурованные поля и мудрые бугры – родная земля! Бугры, поля и посадки…

Глядя в окно, Алеша думал, как много знают эти поля и холмы, эти акации и тополя – как никто на свете, потому что он всегда говорил с ними, и вот уже так много говорил о ней. Он прикрыл глаза и прислонился к дрожащему стеклу. Пахло старой пылью. Приятно было чувствовать дрожь всей машины. Так он и заснул.

Как это бывает в автобусе, засыпаешь и просыпаешься почти мгновенно – чуть темнее за окном, тяжелее бежит автобус, вокруг чужие люди – где ты?

В этот раз, правда, Алеша не успел почувствовать все это: сидевший возле старик-не старик, но пожилой мужчина – с очень умными морщинами и кожей цвета корки хлеба – подал ему «Братьев Карамазовых» и очень приятным, как звон старого серебра, голосом сказал:

– Вы когда спали, книга ваша чуть не скатилась – я едва-едва успел подхватить. Вот возьмите.

– Спасибо, – Алеша, по-доброму, во все сонное лицо улыбнулся и взял теплую, плотно легшую в ладонь книгу.

– Вы в Донецке учитесь? – спросил вежливо сосед.

– Да, в университете.

– А на каком же факультете? Не на филологии?

– Да.

– Вот как! – почему-то обрадовался попутчик, и даже его большие глаза, глаза старика, потеплели и заиграли.

– Раньше это был педагогический институт. Я до войны в нем учился – представьте, тоже на филологии.

Алеше стало интересно. Вообще, этот старик был интересен: ну, например, он был единственным за три года, кто вежливо спросил, когда садился: «Не занято?» (все остальные почему-то молча влазили, глядя только на номер сидения). Во-вторых, он был первым, кто вез из Донецка не безобразно распертую сумку, а книгу – и все! И то, что он сразу понял, что такое филология, уже не было удивительным…

Заколодевшая со сна нога отходила. Алеша смотрел в окно, где солнце начинало свой заход, и облака собирались проводить его и горько-горько наливались кровью.

– Скажите, – вдруг снова зазвучало старинное серебро, – Ж. у вас работает? – старик назвал известного профессора.

– Да.

Ж. был самой заметной фигурой на факультете: ни у кого не было таких мешков под глазами, величавости и торжественного оттопыривания губы, и если бы университеты воевали, его можно было бы выносить, как знамя. Но университеты не воевали, а лекции Ж. напоминали диктанты, и Алеша не мог их писать.

– Вы подумайте!.. Такой человек так просто не попадает в провинцию… Вы знаете, мы, когда учились, прорабатывали все его статьи…Понимаете? Его каждая статья была… ну, законом что ли, и мы обязаны были по ним отвечать… Понимаете? А теперь читаю – Ж… Нет, такой человек просто в провинцию не попадает.

Он смотрел перед собой, поставив на корешок книгу и держа ее коричневыми от времени руками с крупными жилками. Они стали говорить – правда, больше говорил старик, по-стариковски вдруг расчувствовавшийся.

Вокруг спали люди, качая в такт головами, как резиновыми, и парень и девушка, касаясь макушками, уже образовали арку и – спали-не спали, но открывать глаза не хотели.

Неслась уставшая, вечерняя земля, милая даже в однообразии. Голос старика в шуме и спертости был островком из золотого песка и пальм. И Алеша слушал.

– Ну, а как – покупают филологи книги?

Алеша уловил в его голосе странное чувство – нежности? сомнения? – он сразу не понял чего. Но не было вопроса более приятного, и он даже достал несколько книг, что вез домой, безжалостно разодрав свою стипендию.

Старик тепло, про себя, сказал:

– Хорошо… А мы, знаете, с семи утра очередь занимали. И бывало, профессор какой-то придет – нам книга достанется, а ему нет… Вот так!

Алеша спросил:

– А вы учителем работали?

Щека старика потемнела, он почти равнодушно сказал:

– Я не окончил курса – в 38-м.

И они ехали молча несколько минут.

Как ни странно, Алеша думал не о том, о чем часто и бесполезно спорил с «моржами» (так называл он людей с охранительной философией), а снова о тех страшных словах: «Я тебя не люблю…» И только сознание, что эту боль нужно пережить во что бы то ни стало, помогало сгонять удушливый туман, выползавший с самого дна души, а сердце его покрывалось окалиной…

Старик рассказал о доносе «друга», о войне (выпустили только в 42-м), ранении – обычная история.

– Я вот думаю иногда, на что похожа человеческая жизнь. И знаете, – он внимательно посмотрел на юношу, – она похожа на маятник.

– Да… Только мне кажется – на язык змеи.

Старик красиво, как шелестит пахучее сено, засмеялся.

– Ну, а потом вернулся с фронта и написал Ж. («Бывает чувство такое – понимаете? Войну пережили…»). А весной («Грязь была страшная!») забрали и выпустили только в 56-м.

Алеша по-другому смотрел теперь на кожу цвета корки хлеба и теплые морщины. Он попробовал сравнить теперешнее чувство с тем, что мучило последнее время его, и улыбнулся… Но зло улыбнулся!

И он решил, что подойдет на лекции к кафедре и плюнет Ж. в его слезящиеся мутные глаза.

– Самое страшное там, молодой человек, – отсутствие книг. Иногда хотелось, чтоб тебя отправили на край света, но дали любимые книги. Жизнь-то бежит… бежит, а я Толстого еще всего не прочел… Я думаю, вы понимаете, какого Толстого, – добавил он сухо. – Что человеку без книг остается?… И до них добрались… Вы знаете, я в книжные теперь не захожу.

– Да. Это как в законе противоположностей – если на духовное покушаешься, превращаешься в самое страшное, что может быть, – Алеша покраснел от неловкости фразы, но добавить ничего не мог.

– Да-да, – старик надолго замолчал.

А за окном побежали заповедные полынные холмы, редкие леса и разбросанная бесстыдно и дико река, захватившая все, на что хватило сил и задора – самая красивая даль дороги – каждый раз новая и свежая, и всегда та же, и опять что-то кольнуло в сердце. И опять Алеша вспомнил ее, и уверовал, что все будет хорошо – вот только нужно выдержать.

Междуречье. Альманах. Выпуск второй. Дружковка: Литературная ассоциация «Современник». Издательство «Донеччина», 2002

Добавлено: 14-10-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*