Зайчишка

Стояла теплая, тихая лунная ночь, когда зайчишка вышел вместе с своей матерью и сестрицей на лесную прогалинку. Весь день лежали они в чаще леса, забившись под частый куст орешника, прижавшись к теплым бокам матери, и дремали, заложив за спинку уши и не закрывая своих смешных выпученных глазок, потому что зайцы не могут ведь закрывать глаз, так как веки у них слишком коротки.

Теперь в лесу было так тихо, месяц светил во всю, и старая зайчиха решилась вывести свои детей на прогалинку; пусть наедятся вволюшку и разомнут свои онемевшие от долгого лежания ноги.

Зайчики были уже порядочные, и их мать подумывала о том, что дети ее скоро пройдут всю заячью науку и смогут сами пробивать себе дорогу в жизни к тому времени, когда у нее заведется новая семья маленьких длинноухих зайчаток, а это должно было случиться довольно скоро. Но сами зайчики вовсе об этом не думали: им так хорошо и спокойно жилось с матерью, и они полагали, что всю свою жизнь они будут жить так, же весело и беззаботно.

В эту тихую лунную ночь мать спешила укрепить в памяти детей то, что нужно им было знать, чтобы прожить одним на белом свете в этом большом лесу, полном опасностей. Она показывала им, где растут самые вкусные травы и как их отличать от невкусных, и каких трав лучше совсем не трогать, чтобы не уколоть мордочку их колючками или чтобы не отведать их едкого сока. Она показывала им, как нужно садиться и направлять свои уши, чтобы не проронить пи одного звука, раздававшегося в лесу, заставляла их бегать взапуски, прыгать и играть в прятки в густой траве, чтобы приучиться к ловкости и проворству, а сама все время чутко прислушивалась и озиралась, вытянув вверх свои длинные уши. При малейшем шорохе, при еле заметном для глаза покачивании цветов и травы эти уши то приподнимались, то опускались, то вдруг начинали быстро шевелиться.

Ее детям, зайчатам, было уже хорошо знакомо значение всех этих знаков, и во время еды и веселой беготни по лугу они ни на минуту не должны были терять из виду материнских ушей: ведь этими знаками робкая зайчиха, из осторожности не смевшая и пикнуть, извещала их обо всем, что делалось вокруг них, сообщала им о малейшей тревоге, успокаивала и подбадривала их, когда они пугались зря, и дети отвечали ей на все эти знаки тоже движениями своих ушек.

Это был заячий язык — совсем особенный, непонятный для других животных и человека, но такой простой, ясный и удобный для них.

Вот мать заметно забеспокоилась: она вздрогнула, выпрямилась, выронила изо рта сочный стебелек, который жевала, ее уши стали совсем торчком на голове, а концы их быстро-быстро задрожали. Это значило на заячьем языке: «Берегитесь, опасность близка!»

Совсем неподалеку, как раз в той стороне, где были зайчата, зайчиха услыхала шуршание трапы — как будто кто-то осторожно полз там, подкрадываясь к ее детенышам.

Как по телеграфу, ее волнение в тот же миг передалось дочери… еще одно движение ушами, и она была готова пуститься наутек… Но что сделалось с другим зайчишкой? Он расшалился до того, что забыл на время всякую осторожность, не смотрел на уши матери и, не замечая ее волнения, продолжал беззаботно скакать в траве!.. Как дать ему знать о грозящей опасности?!. А между тем шорох приближался, и большие белые цветы ромашки, точно серебряные при свете луны, так и качались в том месте, откуда он слышался… Кто-то большой полз так и полз, припадая к земле. Мать тревожно оглянулась с минуту и вдруг с отчаянной решимостью, быстрым, как молния, движением бросилась к сыну, толкнула его носом и уже неслась в противоположную сторону, к кустам орешника, а следом за нею неслись оба ее детеныша.

Мать и дочь уже юркнули в чащу орехового куста, но сын, захваченный врасплох, не успевший еще порядком сообразить, что случилось, растерялся, свернул в сторону, попал под уклон и пошел кувырком под горку, беспомощно махая в воздухе ногами, так как зайцы совсем не могут бежать под гору: передние ноги у них гораздо короче них, и голова перевешивает.

Едва он успел подняться на ноги, как вдруг, шагах в двадцати от себя, он увидал лисицу. Припав к земле брюхом, вытянув хвост трубой, она смотрела прямо на него, и ее глаза горели, как свечка, а белые зубы так и сверкали.

На минуту заячье сердце перестало биться, но в следующую минуту он уже метнулся в сторону, больно стукнулся с разбега о пень, бросился в другую сторону… Он слышал, как лисица бросилась за ним и как она завыла: должно быть ушиблась о тот же пень, — как она кинулась потом за ним и в другую сторону… И началась погоня!

Зайчишка был еще молод и сильно напуган, но материнские уроки все таки хорошо пригодились ему теперь. Быстро носился он по просеке, то и дело делая петли, чтобы сбить своего врага с толку и задержать его бег; но лисица была тоже ловка и не хотела упускать своей добычи, которая раз уже была у нее почти в зубах.

Долго носились они по просеке: заяц все старался подобраться к чаще спасительных ореховых кустов: стоило ему юркнуть в нее, и тогда ему не страшна была бы уже лисица, а лисица старалась перерезать ему дорогу к этим кустам и схватить его.

В конце концов, она совсем загнала его на другой конец просеки, к проезжей дороге. Месяц давно уже скрылся, и стало светать, когда зайчишка вырвался, наконец, из заколдованного круга, в котором держала его лисица, и, напрягая последние силы, побежал через дорогу к дальним кустам орешника.

Он выбился из сил: лисица неслась за ним, как ураган, и, прощаясь с белым светом, решаясь с отчаянием в душе на последнее средство, он вдруг остановился с разбега среди дороги и, прижавшись к земле своим сереньким телом, стал вдруг до того похож на камень, на комочек серой затвердевшей земли в дорожной колее, что разгоряченная лисица не заметила его и, перескочив через него, пробежала мимо и скрылась в лесу.

Было совсем светло. Восток горел, и первые лучи солнца бросали свет на луга, играя в каждой капельке росы на траве и унизывая алмазами длинные нити паутины. Зайчишка знал, что лисица уже не вернется к нему: слишком было светло для нее, но он был так измучен, что не мог шевельнуть ни одной лапкой, и потому продолжал лежать на дороге, только стараясь как можно лучше прижиматься к земле, вытянув ноги и уши, и заботясь лишь об одном, чтобы не были видны нижние, более светлые, части его лапок, груди и брюшка. И он так хорошо делал это, что ни одно животное, ни одна хищная птица, пожалуй, не приметили бы его здесь; не увидали бы его, конечно, и два мальчика, идущие по дороге с корзиночками, если бы один из них не набрел прямо на него.

И сердце зайчишки перестало биться, когда над его головой раздались голоса:

— Смотри-ка, заяц!..

И не успел наш зайчишка опомниться, как что-то темное накрыло его.

Он чувствовал, как чьи-то руки подхватили его под шапкой и подняли высоко от земли, и отчаянно забился. Но руки мальчика крепко держали его. Шапку сняли, и он опять увидел свет, но теперь он был в плену…

Дети гладили его, называли ласковыми именами, но зайчик не понимал их; он чувствовал только, как крепко и неловко они держали его, словно в тисках, и с тоскою думал о том, что с ним будет. Его сердечишко быстро-быстро колотилось в груди.

Забыв и про грибы, дети повернули к дому. Зайчишку отнесли в маленький темный чуланчик, куда дети прятали свои игрушки, принесли свежей травы и устроили из нее в углу каморки мягкую постельку для зайчонка, принесли ему молока, капусты, моркови; но заяц ничего не ел, дрожал, рвался из рук и рад был радешенек, когда дети пустили его на пол, и он мог убежать в самый дальний конец каморки и забиться там в углу.

Детям надоело возиться с зайчонком, и они убежали.

Когда вечером, перед тем как ложиться спать, дети зашли в каморку навестить зайчишку, он сидел забившись все в том же углу, и вся его пища оставалась нетронутой.

— Зайка, глупый, да что же ты не ешь ничего?!.

Они наскоро разделись и улеглись спать. Дверь в каморку они оставили открытой, чтобы можно было смотреть на зайчика из кроватей, и они смотрели на него и перешептывались, пока сон не сморил их.

Но вот, наконец, в детской стало совсем тихо; полный месяц светил в окошко и освещал не только детскую, но и ту каморку, где сидел зайчишка: его свет, такой мирный и знакомый, успокаивал зайчишку: «Твой старый друг с тобою, — говорил он ему, — не бойся!»

…Тело зайчишки давно уже онемело от долгого неудобного сидения на твердом полу в углу; ему хотелось размять ноги, и он осторожно вышел из своего угла и сделал несколько робких прыжков по комнате.

Он трусил: ему все казалось, что вот-вот случится что-то страшное… Но ничего не случилось; в комнате было все так же тихо, и месяц продолжал посылать свои успокоительные лучи в окошко и играл полосами на полу.

Наш зайчишка осмелел и два раза пробежался по комнате, нюхая воздух. В воздухе пахло чем-то вкусным, и зайчонок с особенной силой почувствовал, до чего он голоден.

Невдалеке от него что-то белелось на полу, от чего пахло очень заманчиво; странное дело, ему этот запах напомнил его мать в то время, когда они с сестрицей сосали ее. Он побежал туда, опрокинул что-то с разбега, что-то белое полилось на пол, и перепуганный зайчишка бросился стремглав искать спасения в углу.

Его мордочка была в молоке, лапки тоже, и, оправившись немного от испуга, он принялся облизывать их язычком, потом подобрал аккуратно все капельки, приставшие к шерсти; да, положительно, это напоминало ему мать! Но этого было так мало, его голод чувствовался теперь еще сильнее, а подойти еще раз к этому белому предмету, который испугал его, он не смел. Зайчишка решил опять выйти из угла и поискать корма.

Он скоро нашел постель, приготовленную для него в углу каморки, и принялся с удовольствием уничтожать ее; трава была мягкая, сочная, душистая, почти из одного клевера, который он с сестрой так любил на воле, и скоро он съел всю свою постельку, потом нашел морковь и капусту и стал с наслаждением грызть их.

Он наелся досыта, развеселился и, почти забыв о своем страхе, весело скакал по комнате, пробрался через открытую дверь в детскую, нашел на полу петины штаны и сережины сапоги и стал с ними играть.

Настало утро. Дети проснулись, когда вся детская была залита солнечным светом, и первое, что они увидели, когда открыли глаза, были клочки петиных штанишек, разбросанные на полу.

Сережа полез искать свой сапог под кровать, а когда он оттуда вылез, его лицо было красно, как кумач, потому что сапог был тоже порядком изгрызен.

Узнав, какую беду наделал зайчишка, мама и огорчилась, и рассердилась, и сейчас же велела унести зайца обратно в лес.

Заяц смирно сидел у детей на руках, боясь пошевельнуться. Дети быстро прошли по дороге, залитой солнечными лучами, и вышли под тень деревьев. В воздухе запахло смолой, пряным запахом травы, грибами, и сердце зайчишки быстро-быстро забилось: он узнал этот знакомый запах леса, и его голова закружилась от радости, что он опять его слышит. Он поднял голову, насторожил уши и завозился на руках.

Дети прошли еще немного и опустили его на дорогу.

— Ну, прощай, зайчик! Ступай же, глупый, на волю, наделал ты нам беды! Да ну же, беги скорей!

Но зайчик не бежал. Он не понимал того, что был свободен, и боялся шевельнуться.

Кругом было тихо, только где-то вдали звонко щебетала какая-то птичка да дятел громко стучал клювом по сухому дереву; знакомый лесной запах с силою бил зайчику в нос, а невдалеке, у самого края дороги, приветливо покачивались кудрявые ветви орешника…

Зайчишка посмотрел, послушал, понюхал воздух, зашевелился, приложил уши к спине… и вдруг сорвался с места и понесся птицей к орешнику, ловко отталкиваясь от земли длинными, упругими задними ногами!

Мгновение… и он уже исчез в дружелюбной чаще орешника.

— Ишь ты, как улепетывает! — донеслось до него вдогонку.

И больше он уже ничего не слышал; густые ветви орешника обступили его со всех сторон; зайчишка, точно опьянев от радости, забирался все глубже и глубже в их чащу; наконец, он выбрал себе удобную ямку и принялся старательно расширять и углублять ее, прилежно разгребая ее задними ногами и стараясь это делать так, как делала его мать, когда она устраивала, бывало, логово для себя и для своих детей.

Он выкопал продолговатое углубление, как раз такой длины и ширины, чтобы в него улеглось все его тело, лег в него, поджав под себя задние ноги, положил головку на вытянутые передние лапки, приложил уши к спине и задремал.

В. Лукьянская. Зайчишка. Рассказ для детей. Рисунки А. Н. Комарова. Книжка за книжкой № 33. М.: Издание Г. Ф. Мириманова. Государственная типография им. Евг. Соколовой, 1929

Добавлено: 26-07-2019

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*