Запах горящих листьев

(рассказ)

Когда Иван Данилович вышел к свату с сыном, ждавших его в больничном коридоре с серо-зелеными неровными панелями, стало ясно ему, старому врачу, что он скоро умрет. Не было в их приходе ничего символического – просто заговорило сердце, молчавшее до сих пор.

Иван Данилович шел к ним, держась за стену, высокий, бледный, в темно-синем больничном костюме, обвисшем на его большом теле, и похож он был на подвальное растение, невесть откуда выглянувшее на свет.

Глаза его, даже при узнавании пришедших, лишь чуть-чуть загорелись.

Наконец, он подал раскисшую широкую ладонь, и уже по рукопожатию Алеша понял, что дело дрянь.

– Ну, пойдемте, – пригласил Иван Данилович и пошел впереди, и показалось на миг, что ничего не случилось, что идет он, как всегда – колыхаясь большим телом, по-мудрому и доброму глядя вокруг. Алеше всегда нравилось ходить рядом с ним: Иван Данилович будто заполнял всю улицу – он был так же бесконечно интересен, как улица…

Две-три больничные фигуры, прижав пижамы, двигались по безликому до ужаса коридору.

– Вы знаете, Иван Даниич, – говорил сват Иван Ильич (глаза уже были в красных ободках, и он сопел и взмахивал руками, чуть отставая от Ивана Даниловича), – все некогда… Антонина Михайловна болеить. Прямо беда с ней. То туда, то сюда.

– Да, с Антониной Михайловной беда может быть – я тут кардиограмму ее видел, – говорил Иван Данилович.

Они подошли к двери. Чуть дальше в холле сидело несколько больных, медсестер и увлеченно смотрели телесериал (это было видно по монотонности экзальтированных голосов).

– Я лягу, – сказал Иван Данилович, когда они вошли в палату, и тут же с облегчением лег. – Только вчера капали, а дела нет, – сказал он, закрывая глаза.

Отец и сын сели на два стареньких табурета; Иван Ильич держал в руках сверток, о котором как будто забыл.

Вдруг он наклонился к свату, сжал его руку, безжизненно застывшую на животе, и, захлебываясь, сказал:

– Вы, Иван Данилович, ничего… Держитесь!

Слезы бежали по его морщинам. Алеша впервые видел отца таким.

– А что, Иван Ильич, держаться? Сдается, не выкарабкаюсь я, – произнес он твердо и грустно, как давно решенное.

– Что вы?! Нельзя, Иван Данилович! Все будет… на все сто! – неумело утешал его Иван Ильич и даже поднял большой палец.

Алеша помнил их долгие, горячие (после бутылки вина) споры, большей частью ему не понятные – о политике споры; ломившиеся от угощения пекшейся о чести дома Антонины Михайловны столы; густой, веселый разговор – это когда приезжали в отпуск дети – их дети – муж и жена, Игорь и Рая, когда они еще жили вместе и на радость всем завели сына.

Свет в окнах становился синим, пеньем сверчков, и прохладой, и запахом цветов входил через окно вечер. Приходила пора прощаться, и все провожали Ивана Даниловича и Аделаиду Львовну, державшую в руках сорванные для нее георгины, до заросшей акациями и кленами остановки, а потом ожидали трамвай, продолжая спор, начатый за столом.

Алеша тогда учился в восьмом классе, жег электрические пробки, интересовался устройством утюгов, часов, телевизора, влюбился в девчонку из параллельного класса и составил шифр для переписки с нею, и ему очень нравилось говорить с Иваном Даниловичем, который знал все на свете.

– Иван Данилович, – спросил, чуть краснея, Алеша, – а почему вы только сейчас заболели?

– Раньше организм был крепче. Я давно, конечно, облучился… А как ушел на пенсию, стал слабее. Зимою, чувствую, поясницу ломит. Подумал – радикулит. Парафин ставлю, на процедуры пошел – не проходит… Э-э, думаю, попался! Взяли кровь – точно!… Рентгенологи все облучены – главное, чтоб не выше нормы, а у меня, видать, перескочило.

– Надо было сразу и идти на пенсию, а вы работали, – сказал Иван Ильич.

– И еще бы остался… Вы же до сих пор работаете.

– Да, понимаете, тут Ленку учить надо. Пенсия – что за пенсия!

Тяжело вздохнув и сморщившись, Иван Данилович сел, подложив аккуратно под пояс подушку.

– А как-нибудь эта болезнь лечится? – спросил Алеша.

– Что значит белокровие? Значит, красные кровяные тельца не успевают нести кислород организму. Вот и вводят препараты, которые делают это быстрее… Но так же все время не может продолжаться. Сейчас самое сильное – немецкое – средство дают. Если не поможет – все…

Алеша заметил, как изменился голос Ивана Даниловича – остался лишь строй: так в лодке глохнет двигатель, а она еще продолжает плыть.

– А, может, вот теперь весна поможет? – спросил он.

Притухшие глаза старого врача чуть заблестели, и даже что-то отдаленно похожее на румянец появилось на щеках.

– Да… Есть надежда. Весной все оживает…

– Иван Даниич, – сказал Иван Ильич, – мы тут огурчиков принесли свежих, лимончик, а это Антонина Михайловна напекла, – он суетливо стал разворачивать, – кушайте!

Иван Данилович серьезно смотрел и спрашивал:

– А это что? А это? Нет, этого не возьму.

– Что вы говорите?! А мы и не знали, – хлопотал сват. – А, может, скушаете?

– Нет, Иван Ильич.

Он отобрал, завернул все в газету и положил в тумбочку.

– Иван Данилович, может, вам читать что-нибудь принести? – спросил юноша.

Иван Данилович как-то странно глубоко заглянул ему в глаза, и Алеша понял, какую бестактность совершил. Он долго потом вспоминал этот взгляд.

И от этой боли снова все вернулось. Он не знал, где теперь настигает она его – в троллейбусе, в каплях дождя или – скорее всего – глубокой ночью, когда все общежитие спит, и огромный город спит – лишь где-то среди звезд воет одинокий ветер. А завтра он снова увидит ее – человек ли это? Ведь человек не может приносить такую боль.

Где-то капала вода, устало, пронизывающе.

Алеша смотрел на толстые, неровные от старости стены и увидел, как мелькнули какие-то тени. «Начинается…» Но он не знал, что это – смерть, поселившаяся здесь, или любовь, преследующая его. Он услышал, как запахло горящими листьями: любовь и смерть перемешивались в равных долях, и начиналась легкими толчками жизнь, которая никогда не кончается.

Иван Ильич сидел, больше не вытирая глаз, а Иван Данилович его утешал:

– Не надо, Иван Ильич, не плачьте. Зачем плакать? Тут ничего не поделаешь слезами горю не поможешь. Не плачьте, Иван Ильич.

– Да, Иван Даниич… Правильно, Иван Даниич… Столько, знаете… Понимаете…

– Не надо – не плачьте… Вот только Аделаида Львовна, – и он замолчал, будто задохнулся.

Он даже прикрыл огромный желтый лоб ладонью с темными крапинками и обвисшей кожей.

В коридоре слышался далекий шум и топот. Так же безутешно канала вода.

– Алеша, – попросил Иван Данилович, не убирая ладонь с лица – пойди прикрой воду.

Алеша вышел. Медсестра, колыхаясь, шла в конец коридора, а к смотрителям телевизора добавился мужчина, худой и согнутый, как тремпель.

Алеша прикрутил желтый кран.

«Он всю жизнь спасал людей! – пришла вдруг мысль. – До последнего дня спасал – тем себя и погубил. Зачем смерть и в чем ее смысл? Жизнь – только в памяти людей»…

Сердце его обожглось от предчувствия чего-то очень важного, что вот-вот должно открыться. Он даже почувствовал, как неловко стало ему, будто что-то нес тяжелое… Он вошел.

– Да, Иван Данилович. Да, да, – горячо говорил Иван Ильич.

– Приходится целые романы сочинять, – горько, одними губами усмехнулся Иван Данилович. – Вчера приходили из милиции – принесли сто рублей… Понимаете, если им не взять – еще хуже! Понесет дальше.

– Да, да, – кивал Иван Ильич, – все правильно, Иван Данилович.

– Что делать? Не знаю. Ее бы в психолечебницу, так некому даже проведать.

– А Игорь? – спросил Алеша.

Лицо Ивана Даниловича окаменело:

– Если бы хотел, уже б приехал…

– И это же надо, – сказал Иван Ильич, – как же она деньги находит?

– Занимает – люди ж не знают, что она больная. Я даже не представляю, сколько она денег разнесла.

Аделаида Львовна, несколько лет назад такая цветущая и самоуверенная, болела шизофренией. Ей казалось, что ее единственного сына, Игоря, хотят посадить в тюрьму. Трудно представить, как удавалось Ивану Даниловичу, не прибегая к уколам, убеждать ее в обратном! Толстому и Фолкнеру далеко до этого нечеловеческого, непрерывного сочинительства!

Алеша вдруг отчетливо представил Аделаиду Львовну в старой квартире с рассиженной и разлежанной мебелью, одну, ну, абсолютно никому не нужную, и понял – Ивану Даниловичу страшно умирать! Самого близкого, самого дорогого человека – единственного в своей жизни – он не сумел спасти.

И пришедшая мысль так поразила его, что он почувствовал, как жар затягивает глаза, а кости становятся ватными. Впервые за долгое время ледяной червь отползал от сердца. Алеша не знал еще, как будет дальше, но это и не было важно. Он понял, что теперь все должно измениться. – Он понял, что тогда был с нею неправ. И он захотел сейчас, же сию минуту, найти ее и попросить прощения.

– Да, да… Ну, мы пойдем, Иван Данилович. Еще в аптеку нужно – Антонине Михайловне от сэрдца. Прямо беда с ней.

– Я поговорю с завогделением – он посмотрит ее.

– Спасибо, Иван Данилович. Большое спасибо. Когда подойти?

– Дня через два.

– Во вторник? Так, в какой я смене? Хорошо. Обязательно будем, Иван Данилович. Обязательно…, – сказал он бодро и вдруг резко засопел. – Выздоравливайте… – и не смог договорить.

Они пошли с сыном, оставляя черный проем коридора.

Иван Ильич шел, по-стариковски шаркая, сморкаясь, вытирая нос мятым застиранным платком.

…На похороны Алеша не попал. А мать рассказала, что людей было очень мало. И это показалось самым удивительным.

Междуречье. Альманах. Выпуск второй. Дружковка: Литературная ассоциация «Современник». Издательство «Донеччина», 2002

Добавлено: 14-10-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*