Завоеватель жизни

I.

A ведь это шалопай Яшка первый посоветовал Делягину завести у себя в трактире женский оркестр и «певицу французского жанра». Скоро решили пригласить еще весь малороссийский хор Маруси Марусиной и знаменитую «кабаре-солистку» Дагмару Зерцалову.

Шибко пошли с тех пор дела в трактире «Парфенон» у Гордея Делягина. В накуренной низкой зале, где исполнялся по вечерам «ежедневный экстра-дивертисмент» никогда не хватало ни столов, ни стульев; набиты были посетителями все соседние комнаты, а для требуемых постоянно «апар-кабинетов» пришлось нанять почти целый этаж смежного дома.

И публика приходила сюда не какая-нибудь третьеразрядная, норовившая, как бы это отделаться подешевле, — наоборот, стали приходить люди денежные, на свое удовольствие расходов не жалевшие: только уважь. Такие, которым куда стеснительны эти французские порядки барских ресторанов: ни тебе выпить, как следует, ни громко мнение свое высказать.

— Ай, да Яшка, — весело говаривал старик Делягин, принимая кассу от дочери, от курносой и белокурой, немного рябой и очень полной Софьи Гордеевны — девицы весьма степенной для своих двадцати пяти лет: —  шалопай, шалопай, а разумение имеет. Будет у меня скоро первый человек. Вот увидишь.

— Я и не сомневаюсь, — ответила как-то степенная Софья Гордеевна и почему-то покраснела — густым, темным румянцем.

Яшка был их дальний родственник, сын бедных и скромных людей, выгнанный из пятого класса гимназии, на которого и родители, и начальство окончательно махнули рукой. Лгун и мелкий воришка с малолетства, он иначе, как шалопаем, никогда не прозывался, — ни дома, ни в школе, ни даже в трактире Делягина, куда попал уже лет двадцати, после ряда очень неудачных и тяжелых скитаний, даже, кажется, кратковременного пребывания в тюрьме.

— Ладно, посмотрю, авось — пригодишься, — отвечал Делягин, когда Яшка явился к нему полуголодный, просясь хоть в кухонные мужики, и обещал полное повиновение.

Как ни странно, но шалопай оказался в трактире очень полезен. Умел он, как никто, уважить всегда хорошего посетителя, так что сразу занял свое особое положение, как бы полномочного метрдотеля, очень популярного и любимого, хотя и с прозвищем «Яшки-шалопая», впрочем, извинительным из-за молодости лет. Хорошая грамотность и некоторое знание французского языка сделали его человеком, совершенно незаменимым для составления забористых карточек с интригующими гостей названиями блюд. И когда Яшка наклонялся и почтительно шептал: «Советую взять на второе — суп-рем д’аньё соус эсперане», — это производило впечатление. Но в особенности он был силен в распознавании винных марок и мог категорически заверить, какое шампанское пьют маркизы во Франции, какое лорды в Англии и какое потребляют католические кардиналы. Вообще в нем нельзя было не признать человека, несомненно, образованного.

И это опять-таки он настоял на приглашении в трактир женщин, — женского оркестра и певичек. Софья Гордеевна была вначале против. А между тем доходы предприятия увеличились положительно в десять раз. Тут уж роль Яшки разрослась настолько, что можно сказать с полной очевидностью: без него бы дело не продержалось и одной недели. Даже мало оценивал его заслуги Гордей Делягин, который собирал барыши, но жалованье платил туго. Ведь Яшка был, в сущности, настоящий распорядитель, — только молодость и скромность как бы прикрывали это положение всегда почтительной улыбкой, слегка склоненной головой.

Яшка обновлял программу дивертисмента, Яшка подсаживался ко всем столам, приглашал женщин, знакомил их с посетителями, распределял кабинеты; он же ладил и обделывал все нужные дела с полицией и ловко умел предупреждать возникавший скандал. Даже степенная и строгая Софья Гордеевна совершенно переменила свое прежнее мнение и стала ему вполне доверять. Их часто видели серьезно беседующими в свободное время. Но они замолкали, когда появлялся слушатель, — и густой румянец ударял в полные щеки девушки. А когда кто-то из певиц, — кажется, Зерцалова, — сказала однажды: «Этот Яшка шалопай», — так Софья Гордеевна ее сурово оборвала: «Для вас он Яков Васильевич».

Случались, конечно, неприятности и с Яшкой, несмотря на всю его ловкость в общении с посетителями, на его скромность и солидность не по годам. Таковы уж неизбежные трактирные нравы. Попадало ему иногда пьяным делом от расходившихся купцов.

— Ты мне, милый человек, подай вот ту самую… Востроглазую…

— Не могу, Иван Акимович, — я уж говорил, занята в кабинете, анганжирована-с…

— Ах, ты, черт безбрюхий! Взятки берешь? Взятки? Так на-ж тебе! Получай полной ладонью!..

Случалось, конечно, и такое.

Только потом мирились, вместе на брудершафт пили. Яшка дорожил хорошими посетителями и дорожил своим местом метрдотеля-распорядителя.

А один раз вышла особенно неприятная история, разыгравшаяся в большом зале.

Мастерил Яшка какой-то «крюшон-Наполеон» за столом у очень почетного гостя, приходившего не часто, и почтительно советовал, что заказать на ужин.

Вдруг разъяренная кинулась к нему, раздвигая столы, опрокидывая стулья, сама огромная, семипудовая Маруся Марусина, хозяйка хора, от бешенства вся побагровевшая.

— Ах, ты, шалопай несчастный! Такой-сякой-эдакий!..

И не только посыпались тут ругательства самые отборные, но и отщелкала она Яшку при всех своей увесистой, богатырской рукой. А кто-то еще приговаривал:

— Молодец-баба, бей крепче!

Пренеприятная история…

Как выяснилось потом, она обвиняла Яшку, что тот продал кому-то ее племянницу, молоденькую девушку, напоил и с кем-то свел и еще деньги себе присвоил, девушка боялась и скрывала, — только теперь выяснилось. Так это или не так, но Яшка, в конце концов, обвинение уладил, даже чем-то самой Марусиной пригрозил. И на следующей неделе выступал уже вместо ее хора «интернационально-эксцентрический септет» Людмилы Ковальской, тем дело и кончилось.

 

II.

Прочли в газете траурное объявление: Яков Васильевич Новокумов с душевным прискорбием извещает о смерти горячо любимой супруги своей — Софии Гордеевны.

A после похорон сошлись на поминальном обеде в квартире Якова Васильевича, на Забалканском. Тут были: и пристав, и жандармский полковник, и какой-то чиновник из министерства, и адвокат, любивший сытную еду, и кое-кто из известных купцов, и батюшка, отец Спиридон, и еще один странный человечек, в полумонашеском одеянии и босой, по речам будто юродивенький, но с хитрыми, бегающими глазами.

— Вы, батюшка, какую обыкновенно: перцовую или полынную? — угощал сановитый усач, жандармский полковник.

— Во благовремении и та, и другая пользительны, — отвечал тонким голосом, разглаживая бороду, отец Спиридон.

А пузатый адвокат, завесив себя салфеткой, как начал уписывать закуски, — и семгу, и икру, и жирную белорыбицу, — так только мычал в ответ собеседникам, выпяливая глаза.

Зато пристав Дивохоперский, стройный и еще молодой, сердцеед и дамский угодник, человек красноречия «самого юбилейного», как о нем все говорили, сказал к случаю прочувствованное слово, помянул с дрожью в голосе покойницу, эту «поистине патриархальную» жену, мать и хозяйку, и пожелал счастья, здравия и деловых успехов «безвременно покинутому вдовцу», с которым троекратно и с видимым удовольствием облобызался.

Да!.. Яков Васильевич Новокумов теперь уже подлинно не Яшка-шалопай. Никому и в голову не придет. A ведь прошло с того времени всего только девять лет, — семь лет недавно минуло со дня свадьбы с Софьей Гордеевной, четыре года, как сошел с ума старик Делягин и как продан в чужие руки «Парфенон». Делягину очень плохо, тоже долго не протянет, он уже впал в окончательный идиотизм, а был из буйно помешанных, с большим трудом его упрятали. Вот Дивохоперский — тогда еще помощник пристава — всю эту историю хорошо знает: Делягина нельзя было оставить на свободе.

Яков Васильевич по доверенности жены и с согласия опеки продал «Парфенон». Где ж ему по столам-то расхаживать, да пьяную публику ублажать! А без постоянной собственной заботы дело не клеилось. Еще с женитьбы стал он другим человеком, почву под ногами почувствовал. Быстро и ловко втерся в самую гущу, где копошатся и рождаются деньги, — пригодились тут, видно, былые трактирные брудершафты.

Он и в подрядах разных участвовал, и земли какие-то пригородные с выгодой для себя перепродавал, он все время вертелся около денежных сделок, знал, кому нужна наличность, и где ее достать под верное обеспечение.

А главное — умел с людьми ладить, — с купеческим сословием и, когда понадобится, с администрацией.

Только вот, в семейной жизни не очень-то был счастлив. Из троих детей одна девочка выжила, а с Софьей Гордеевной отношения — скрывать нечего — делались из года в год хуже. Она была женщина упрямая, в себе замкнутая, что называется — с характером. Вначале-то поддерживала мужа, сочувствовала его делам, а потом, как с ума сошел старик Делягин, пошли между ними большие ссоры. Софья Гордеевна даже доверенность отбирала и грозила какими-то обвинениями, — еле-еле ее Дивохоперский, да этот самый пузатый адвокат тогда уломали. Пожалуй, не смирилась бы Софья Гордеевна и в конце концов ушла бы от мужа, да оказалась она очень слабого здоровья и вдруг хиреть начала быстро: туберкулез у нее проявился, вместе с малокровием, да еще с какой-то нервной болезнью, — доктор, которого приводил Дивохоперский, это все доподлинно выяснил.

Но знатное поминанье справил зато по жене Яков Васильевич, — не поскупился. Какой только еды, каких только напитков тут не было! Даже сам гордый усач, жандармский полковник, большой знаток иностранных вин, имевший их целый погреб, чистосердечно признался хозяину, что некоторые сорта вареного португальского пробовал впервые.

А в конце обеда, растроганный и со слезами на глазах, благодарил Яков Васильевич дорогих гостей за честь и за сочувствие.

— Друзья, — говорил он: — познаются в горе. Вижу теперь, что я не одинок, несмотря на утрату, столь для меня чувствительную. Судьба карает людей, но судьба и милует. В трудный день, когда я только что опустил в землю драгоценные для себя останки, я почерпаю бодрость и спокойствие духа в вашем, господа, ко мне расположении. И любовью к людям наполняется мое сердце. В память высокочтимой покойницы я ныне жертвую, батюшка, в ваше попечительство о бедных тысячу рублей. А вы непрестанно молитесь за душу усопшей и за отпущение ей, да и мне — в живых оставшемуся — всяких наших прегрешений — вольных и невольных…

Тут все поднялись с мест: такая была торжественная минута.

А Яков Васильевич, упоенный собственным красноречием, воскликнул:

— Видишь ли, незабвенная Софья Гордеевна, как любит меня, как окружает вниманием все общество? Еще молод я и не успел еще заслужить такого сочувствия людей столь именитых и почтенных…

 

III.

— Я хорошо обдумала ваше предложение, и я на него соглашаюсь, — сказала она спокойно, войдя в комнату и глядя на собеседника очень внимательно и просто, без всякого смущения.

«Да, он совсем, совсем приличный» — решила она.

Перед нею действительно стоял человек, которого нельзя было не признать приличным: таков именно был его черный сюртук, его средний, но стройный рост, такова была его аккуратная черная бородка и ширина плеч — умеренная, но вместе с тем солидная.

— Я очень на это рассчитывал, — сказал он: — и вы не прогадаете.

Он в свою очередь окинул ее быстрым, проницательным взглядом.

«Красивая женщина», подумал: «такой еще у меня не было… Барыня».

Она крепко пожала ему руку, зазвенев цепью браслета, и быстро ее вырвала, точно намеренно, так что он не успел даже поцеловать.

— Садитесь, — сказала она, — нам надо еще поговорить. Это будет, может быть, повторение, но я хочу точно условиться.

Она села в кресло, поправила прическу и остановила на нем красивые, светлые глаза.

— Женой вашей я быть согласна, но на условиях, как вы знаете: во-первых, я принадлежу сама себе. Это не значит, что я не буду никогда принадлежать вам, — она засмеялась, — но я вольна все-таки делать, что мне вздумается. Во-вторых, я не стану жалеть и считать денег. Я не собираюсь вас разорять, но я буду жить, как живут в порядочном обществе. Мои условия приняты?

— Все это мне известно, — спокойно ответил он.

— Теперь мои обязанности: помощь в ваших делах? Приемы нужны людей? Хорошо поставленный дом? Когда понадобится — близкое знакомство? Сохранение близости с князем? Так?

Он утвердительно двинул головой и кашлянул в сторону.

— Хорошо. Я уже все обдумала, и я соглашаюсь… Ну, а теперь скажите, — взгляд ее глаз стал вдруг мягче, почти нежен, и в голосе послышались грудные, низкие ноты, — ведь мы уже не чужие, соглашение состоялось, скажите: это князь вам посоветовал сделать мне предложение? Ведь это его мысль?

— Не стану скрывать: мы с князем говорили.

— Я так и думала, конечно… А, впрочем, такой план нас всех устраивает…

Она шевельнула плечом и сделала гримасу губами.

— Да, это, пожалуй, лучшее…

Князь Чурай-Соломихин, о котором шла речь, был человек довольно известный не только среди многочисленной родни и знакомых, но и вообще в России, за последнее время — в деловом мире. Он начал блестящую административную карьеру, женившись на дочери видного в свое время сановника, некрасивой и не очень уже молодой, но быстро обеспечившей ему пост губернатора. Здесь князь себя держал с несомненным тактом и ловко умел двигаться среди разнообразных течений, не слишком наклоняя свой слегка полнеющий стан изящного эпикурейца ни вправо, ни влево. Он одинаково пользовался и доверием в министерстве, и симпатиями местных либеральных газет, а в сущности жил в свое удовольствие, весьма равнодушный к политике и очень не равнодушный к женскому персоналу гастролирующих опереточных трупп. Тем не менее, его всегда выдвигали, как молодую бюрократическую силу.

Но административная звезда сановного тестя вдруг сразу померкла на горизонте, и без этого руководящего света князь скоро потерял равновесие. Впрочем, он уж и так тяготился своими сложными полномочиями, а главное — не хватало для жизни денег. Все ярче рисовались ему новые перспективы, и действительно по приезде в столицу удалось, выйдя в отставку, демонстративно опереться на сорокатысячный оклад директора одного крупного промышленного предприятия.

Как человек с хорошими связями и бывший администратор, князь постоянно выбирался во всевозможные совещания, он импонировал чиновникам и коммерсантам и скоро сосредоточил в своих руках представительство уже нескольких обществ, соответственно увеличив свой заработок почти втрое. Но дел он в сущности не знал и всегда нуждался в осведомителях. В этой роли к нему понемногу приблизился некто Новокумов, сам, видимо, метивший в большие люди, но пока остававшийся в тени — еще сравнительно молодой, без влиятельной поддержки.

Этот скромный, прилично одетый, знавший свое место человек, делался все более и более необходимым для князя. Виделись они постоянно, даже как-то под пьяную руку выпили на ты.

И вот однажды — после обеда в ресторане — князь предложил познакомить его с одной интересной женщиной.

Они приехали в небольшую, изящно обставленную квартиру, где их встретила молодая, нарядная, действительно красивая хозяйка.

На Новокумова она произвела очень большое впечатление. «Вот настоящая аристократка, — подумал он: — вот как надо одеваться и как надо себя держать, — не то, что наши кухарки и прачки».

— Хороша? — спросил князь, когда они садились в сани.

— Очень хороша, — искренно ответил Новокумов.

Он, конечно, понял, что эта женщина — любовница князя, а скоро разузнал о ней и остальное, девушка из действительно хорошей семьи, она сначала пошла на сцену, а вот уже три года, как сошлась с князем, который обещал на ней жениться. Но жена развода не давала, да, по-видимому, и сам князь стал медлить решительными мерами, — словом, ее положение делалось тяжелым: остаться просто содержанкой или опять идти на сцену?

Князь стал часто к ней завозить Новокумова, и тот не противился.

— А ведь она тебе, кажется, начинает нравиться? — как-то пошутил князь: — хочешь, посватаю?

«Эге, вот оно что», — подумал Новокумов, но ничего не ответил, только постарался громко рассмеяться, как милой шутке.

А вечером задумался внимательней. И потом поехал к ней раза два уже один, без князя. Потом заговорил с князем за ужином в ресторане, — говорили просто и откровенно, и на другой день у нее обедали. Потом еще два раза был у нее, потом написал ей письмо и приехал за окончательным ответом.

 

IV.

Из большого гастрономического магазина на Невском выходили два барина. Швейцар выскочил их провожать на улицу, а приказчик, уже уложив покупки в автомобиль, ждал в почтительной позе около дверцы.

— Все тут?

— В исправности, Яков Васильевич. Счастливо доехать.

И щегольской автомобиль, с круглым верхом, мягко и плавно двинулся по Невскому, завернув потом на Садовую, к Неве.

Тепло было сидевшим, — их не леденил морозный воздух уже умиравшего солнечного дня глубокой осени. Они курили сигары и разговаривали, как в комнате.

Яков Васильевич Новокумов почти не изменился за эти последние двенадцать лет, только немного пополнел и приосанился: приобрел что- то спокойно-барственное и в выражении лица, и в тоне, и в движениях. Зато его собеседник — князь Соломихин — постарел заметно: потемнела кожа, легли морщины. Но держался ничего, молодцом, не теряя обычно веселого настроения, и старательно красил волосы и усы.

— Так этот инженер, — говорил князь, — советует заняться Монголией… Ха-ха-ха!..

— Чудак! — небрежно определил Новокумов.

— Еще бы! В лучшем случае какие-нибудь двадцать — двадцать пять процентов. При этом несомненный риск, громадная затрата труда и денег… И он думал, что ты пойдешь?

Новокумов двинул бровями и рукой, выразив полное недоуменье.

— Есть же такие чудаки, — продолжал князь: — здесь люди теперь наживают двести процентов без всякого риска и не двигаясь с места, а он предлагает какую-то там Монголию… у черта на куличках… Что же ты ему сказал?

— Этого, разумеется, я не сказал, но все же…

— Все же дал понять, что с дураками не разговаривают?

Новокумов даже не кивнул, а только моргнул, ласково улыбнувшись.

Было по всему видно, что положение теперь уже совсем иное. Первый человек уже из них Новокумов и заискивает и приспособляется теперь князь.

— А графиня Займищева у тебя была?

— Да, приезжала. Она просить помочь в завтрашнем сборе. Жена участвует.

— А лазарет графиня открывает?

— Если я дам денег, — улыбнулся Новокумов.

— Но ты, конечно, дашь?

— Дам.

— Однако тебе твои лазареты дорого стоят…

Новокумов глотнул дым сигары и прищурился.

— Ничего, выдержим… Пусть все, как оно есть, подольше продолжается, а это выдержим.

Князь засмеялся.

— Я уж слышал в Енисейском банке, что дивиденд у вас будет в этом году исключительный…

— Жаловаться не можем. Такой дивиденд, — прибавил он лукаво и по-дружески, положив руку на плечо князя, — что и показать-то его неудобно. Придется как-нибудь этак под маской…

— Ну, вы умеете…

Новокумов, прищурившись, смотрел в окно, — хитрый, самодовольный.

Скользили мимо красивые фасады Каменноостровского, где в каждом бельэтаже, в шести, восьми и десяти-тысячных квартирах живут богатые, завоевавшие свое место в жизни люди. Многих из них он теперь знает, знает хорошо, как были завоеваны эти роскошные квартиры. A ведь бродил и он по холодным улицам этой самой столицы, иногда не зная, где ночевать, — и как недоступны казались большие, красивые дома. Странно вспомнить.

Впрочем, таких красивых и таких больших тогда еще не было, в особенности на Каменноостровском, — здесь все тянулись огороды. Это за самое последнее время пришли сюда новые завоеватели, поселившиеся в новых дворцах…

Автомобиль мчится мимо, пересекая реку, еще не замерзшую, величественную. Только зелени уже нет на Каменном острове.

Вот мелькнул флаг с Красным Крестом над лазаретом Новокумова, вот и его дом, где он постоянно живет. Въехали в решетчатые ворота, захрустев песком у подъезда.

На лестнице встретился мальчик — лет восьми, крепкий, хорошенький, краснощекий, выходивший в сад в сопровождении долговязой бонны, по-видимому, англичанки.

— A! Василий Яковлевич, — весело его приветствовал князь, — здравствуй, молодчинище, здравствуй!..

И высоко поднятый Василий Яковлевич радостно заболтал в воздухе ногами. Он обожал дядю-князя, который с ним постоянно возился и баловал, как родного сына.

— Весной жду еще, — таинственно сообщил Новокумов, когда они подымались дальше.

— Слышал, слышал, — откликнулся князь.

В роскошной гостиной, куда они вошли, с гобеленами, бронзой и золоченой мебелью, им поднялся навстречу молодой человек в безукоризненном смокинге, длинный, натянуто-корректный, с безукоризненным пробором.

— Мое почтение, барон, — приветствовал его Новокумов, — вы одни?

В ту же минуту из-за портьеры появилась девушка — небольшая, полная, в костюме сестры милосердия, с очень простым курносым лицом, но разбитная, жизнерадостная.

— Ах, это вы… а я шла переодеться… Я только что из лазарета, да вот заговорилась с бароном…

Она скосила глаза на молодого человека.

— А я вас сегодня, господа, выдал, — сказал Новокумов: — меня столько допрашивала графиня Займищева, правда ли, что барон Борген женится на вашей дочери, что я, наконец, признался.

— По-моему, это уже не секрет, — произнес барон, как всегда отчетливо и с достоинством.

— Конечно, не секрет, — подхватила девушка и повернула голову, обрисовав перед отцом свой курносый профиль.

«Подлое-то происхождение», досадливо подумал Новокумов: «вылитая мамаша — Софья Гордеевна».

Оставив дочь с бароном и с князем, он прошел в комнаты жены.

— Войдите, — раздался ее мягкий голос в ответ на осторожный стук.

Она сидела в светлом пеньюаре перед письменным столом, еще не причесанная к обеду, и ожидала парикмахера. Она пополнела и, пожалуй, чуть-чуть постарела, во всяком случае, имела немного усталый вид, но была еще очень хороша.

Новокумов почтительно поцеловал ее нежную руку.

— Тебе звонила графиня Займищева?— спросил он.

— Да, я сговорилась…

— У нас сегодня обедает еще и Моллер. А, может быть, приедет граф Займищев, если успеет.

Новокумов скользнул взглядом по ее письменному столу и остановился на одной карточке, подписанной какими-то каракулями. Это был портрет, во весь рост, того странного человека — босого и юродивенького, с которым он давно знался.

— А ты с ним сегодня говорила?

Она утвердительно качнула головой.

Новокумов еще раз поцеловал руку жены.

— Ну, а теперь новость, — весело сказал он: — я получаю действительного статского…

— Поздравляю, — спокойно ответила она.

Доложили, что ждет парикмахер, — и Новокумов вышел.

Он направился прямо в буфет распорядиться привезенными закусками и кстати повидать повара.

Любил он заняться сам и сервировкой стола, и составлением меню, любил беседовать с главным поваром и поражать его иногда внезапным творчеством новых блюд с самыми удивительными, забористыми названиями. Известный гастроном граф Займищев недаром клялся всем своим знакомым, что он нигде так вкусно не ест, как у красавицы m-me Новокумовой.

В. П. Опочинин. Век нынешний. Книга рассказов. Пг.: Типография Товарищества А. С. Суворина — «Новое Время», 1916

Добавлено: 23-11-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*