Жажда жить

О Захаре Лыкове – местном лесничем – в округе знали все. Его уважали за честность и открытый характер. Ни одно сельское мероприятие не обходилось без его участия: будь то строительство дома, свадьба или незаурядная вечеринка. По долгу службы за ним была закреплена выездная лошадь. Это был буланый конь – красавец со странной кличкой Злой. Кличку эту он получил за свой необузданный норов. Не каждый мужик мог совладать с ним. Конь обычно норовил сбросить седока или при удобном случае укусить зазевавшегося смельчака-наездника. В телегу его так и не смогли запрячь, а когда лесничество запросило в колхозе верховую лошадь, – не задумываясь, отдали Злого. Лесничий потратил много сил для того, чтобы конь стал ему другом и верным помощником…

Захар жил на краю села, в доме, срубленном своими руками – плотничать, он научился с детства. Посёлок, расположенный в окружении хвойных и смешанных лесов, не страдал отсутствием строительных материалов. Для возведения дома достаточно было иметь желание и пару дюжих рук, умеющих обращаться с нехитрым плотницким инструментом. Строительство Захар приурочил к появлению на свет своего первенца – Николки. И, может быть, оттого ладилось дело, а изба вышла на славу: светлая и просторная…

Николка помнит, как отец учил его ездить верхом. Забросив сына в седло и подтянув стремена, он брал лошадь под уздцы и размеренным шагом вёл её к колодцу – на водопой. Злой чувствовал неуверенность седока, прядал ушами, недоумевая, косил на него лиловым глазом, но шёл…

У колодца, на дубовых кругляках, было установлено долблёное корыто. Отец снимал Николку с коня и, ловко орудуя ведром, до краёв наполнял поилку колодезной водой. Злой пил долго и жадно, изредка всхрапывая и встряхивая гривой.

Время шло… Злой и Николка подружились. Захар наблюдая за тем, как при встрече конь пытается любовно ухватить Николку своими влажными губами, а тот, хмурясь и шутливо покрикивая: «Ну–ну, не балуй!» незаметно подсовывает ему припасённый для этого случая кусочек сахара – разрешил ритуал водопоя проводить без него.

Местный конюх Илларион при встрече подтрунивал:

– Что, Захар, в кавалеристы Николку готовишь?

– А что, смотри как вытанцовывают! – и отец заразительно смеялся.

– Хороший хлопец возрастает. Достойное тебя, Захар, подспорье. А я, до сей поры, Митьку свого, как живого во сне вижу. Лучше бы в меня та пуля немецкая попала… Илларион, помолчав, украдкой смахнул набежавшую слезу.

– Будет тебе, Федотыч, сердце свое надрывать. Уж сколько лет прошло?! Твой Митька жизнь свою положил за то, чтоб такие мальцы, как Николка, дело его продолжали… Герой он у тебя! Герой!

Илларион молча крутил увесистую самокрутку, изредка посматривая на гарцующего Николку. Руки у старика дрожали, и Захар понимал: его утешение не ослабило боль утраты у этого, враз постаревшего мужика…

 

Жизнь в поселке брела своим чередом. Весной – пахали и сеяли. Осенью – собирали урожай. Зимой – справляли весёлые свадьбы…

Николка подрос. Из огольца превратившись в крепкого, рослого четырнадцатилетнего парня.

– Смотри, Колька–то ростом в Захара пошёл! – судачили старики, сидящие у крыльца правления колхоза, и, думая о чём–то своём, – дружно затягивались самосадом.

Николка действительно за последний год подтянулся. Среди своих сверстников он был самым рослым. Ещё он лихо кружил на коньках-снегурках, уверенно спускался на лыжах с невероятно крутых горок, не уступая в мастерстве ребятам старшего возраста. Но больше всего на свете Николка любил читать. Погружаясь в мир книги, он как бы становился участником излагаемых событии: любил, страдал, бросался под танки, тонул в море…

Недостатка в книгах он не испытывал: благо школьной библиотекой заведовала соседка – Валентина Петровна – голубоглазая девушка с пшеничными волосами, туго заплетенными в тяжелую косу. Правда, при встрече с ней Николка почему–то густо краснел и был готов провалиться сквозь землю.

– Что с тобой, Лыков? Тебе плохо? – спрашивала Валентина Петровна, замечая его замешательство, и в глазах у неё прыгали весёлые голубые огоньки.

– Нет–нет… – бормотал Николка и старался как можно быстрее разминуться с библиотекаршей.

 

Как он ненавидел себя за эту трусость! Почему не остановиться? Почему не пройти с ней по улице, как это делают старшие ребята? Открыть сокровенные мысли или раскрыть свои чувства?… К ней?… От этой мысли он опять краснел, судорожно пытаясь изменить сложную тему…

 

В один из длинных январских вечеров, когда Николка справлялся с домашним школьным заданием, – в окно постучали. Мать открыла дверь, и в избу, окутанный клубами мороза, ввалился конюх Илларион. Сняв шапку и деловито постучав ею о валенок, сбивая снег, сказал:

– Ты, Авдотья, того, присядь. Весть принёс я недобрую… Захара твого мужики Силаевские в грудь прострелили. В больнице он. В райцентре, – и, помолчав, добавил: – Живой!

Николка видел, как побледнела мать и, ахнув, стала медленно оседать на пол.

– Николка! – крикнул Илларион, подхватив Авдотью и усаживая её на скамью, – воды матери подай!

Николка зачерпнул из ведра кружку воды и протянул Иллариону.

– Ну, вот так–то лучше, – басил тот, брызнув холодной водой в бледное лицо Авдотьи. – А то, глянь, сразу растележилась… Готовь одёжу мужику своему. Кропи он потерял много. А так – ничего! Захар – мужик крепкий, – выживет.

– За что они его, Федотыч? – выдохнула Авдотья,

– Ведомо за что. Браконьеры, мать их… – сплюнул конюх.

– Завтра утром поедем в город. Хлопца в школу спровадишь и поедем… Ну, я пошёл!

За Илларионом захлопнулась дверь, дохнув ещё раз крепким морозным духом…

Мать тихо плакала, вытирая передником слёзы, а Николка, толком ничего не понимая, осознавал, что к ним в дом пришла беда, и что он, Николка, ничего не может с этим поделать…

 

После решения районного суда по делу «О браконьерстве» в лесном хозяйстве района произошли существенные перемены. Должность местного лесника была передана соседнему Ново–Васильевскому лесничеству «… вместе с верховой лошадью буланой масти по кличке Злой». Но, когда коня попытались вывести из конюшни, Злой проявил свой, всеми признанный, характер. Совладать с ним никто не смог. Авдотья была вынуждена забрать сына из школы, чтобы тот обуздал строптивую лошадь…

При виде Николки конь жалобно заржал, как бы жалуясь ему на происходящее, но когда тот вошел в стойло – покорно опустил голову. Николка потрепал друга по холке, поправил гриву и, одевая сбрую, вдруг заметил: на глазах у Злого застыли слёзы…

Двое лесничих быстро прикрепили уздечку к спинке санных дрожек, весело подмигнули Николке: «Мол, молодец, парень!» Поудобнее уселись в сани и, щелкнув кнутом, резво тронули в путь.

Злой бежал следом семенящей рысью, круто выворачивая шею, как бы ожидая от своего приятеля отмены сурового приказа. Николка молча смотрел вслед… Горькое чувство утраты сжимало горло, а упругая волна протеста к земной несправедливости не давала сил сдвинуться с места. Сани давно скрылись за поворотом, а он всё стоял, смахивая рукавом своего потёртого пальтишка уже не детские скупые слёзы…

Захар Лыков действительно оказался крепким мужиком. Несмотря на то, что картечь прошила ему грудь насквозь, прострелив правое лёгкое, он выдюжил. Правда, болел долго. И только с приходом весны, когда за окнами забарабанила весёлая капель, когда заневестились, украсив себя серёжками, белые берёзки, Захар вернулся домой. Он был ещё слаб, потому о прежней работе не могло быть и речи. Однако, соскучившись по настоящему делу, Захар выискивал любую работу по дому: поправил расшатавшийся обеденный стол, смастерил в сенях удобные полки, починил табуретки и устранил многие «негаразды», накопившиеся в доме за его долгие годы службы в лесном хозяйстве.

Авдотья не могла нарадоваться. Глаза её светились счастьем, в походке появилась какая–то пружинящая лёгкость. Выполняя домашнюю работу, она тихонько напевала весёлые мелодии, чего от матери Николка давным-давно не слышал.

Да и весна к тому же брала власть в свои руки. По ночам землю сковывал лёгкий морозец, но стоило показаться горячему солнцу – всё в округе оживало: весело тренькали синицы, как бы вторя быстрым говорливым ручейкам; на склонах бугров и полях, где уже чернели прогалины, курился лёгкий дымок, а стаи ребятишек с весёлым гомоном гоняли грозные бумажные флотилии…

Жизнь закипала с неожиданной силой, той животворной мощью, способной пробудить от зимней спячки деревья и травы, заставить гулко стучать сердца, зарождая в них светлые надежды и сладкие грёзы…

Николка боготворил отца. Наблюдая как тот работает, он старался быть полезным ему во всём. Захар это чувствовал и поощрял как мог. Видать оттого в крови у Николки закипал крепкий узвар лыковской породы…

К середине апреля снег сошёл, лишь кое-где, в глубоких оврагах да низинах, он лежал почерневший, невзрачный и никому не нужный.

Врачи, обследовав Захара, решили перевести его на группу по нетрудоспособности сроком на один год, что привело последнего в такое раздражение, которого от него никто не ожидал.

– Облезлые крысы! – ругал он докторов, жалуясь Авдотье.

– Ничего, Захарушка, годик отдохнёшь, по хозяйству кое–что справишь. Крыша-то, знать, второй год подтекает… – утешала как могла Авдотья.

– Что твоя крыша? Мне дело живое надо, а ты со своей крышей! – раздраженно бросал Захар и, махнув рукой, громко хлопал дверью…

Тем не менее, время – лучший лекарь. Захар вскоре поутих, видать, смирился с тем, что отведенный ему на восстановление сил год, надо принимать как должное.

– Знаешь, Коля, нам с тобой следует одно дело освоить, – сказал как-то отец, вернувшемуся со школы сыну.

– Что это за дело, батя? – с интересом отозвался Николка.

– В молодые годы приходилось мне с твоим дедом, царство ему небесное, ремеслом одним заниматься. Мы плели ивовые корзины. Добротные выходили: лучше, чем мы, не мог никто! Думаю пойдёт. Попробуем? – и ласково потрепал Николку по плечу.

– Попробуем, батя!

– Ты, вот что, Коля, заканчивай, как положено, школу, а там… Знаю я, недалеко отсюда, эдак километров шесть, на Васильевской заимке заросли лозняка. Лучший материал для нашей затеи. Уразумел? И молчок… Пока никому.

Больше об этом отец не напоминал. А Николка всё свободное время тратил на подготовку к экзаменам. В этом году, в конце мая, он держал испытания за восьмой класс. Страха особого не чувствовал, но будучи обязательным к учебе, – старался как мог…

 

Весенние полевые работы были давным-давно закончены, и для сельчан наступила короткая передышка.

Над посёлком, приютившимся на невысоком лесистом холме у слияния двух безымянных речушек, дающих игривой Неруссе, кружило пряное золотое лето… По вечерам за околицей не стихали звонкие песни, от которых у Николки сладко щемило сердце, а в него самого вливалось какое–то досель неиспытанное чувство свободы смешанное с тонкой, неизведанной грустью…

Так сложилось, что как-то незаметно Николка почувствовал некую отчуждённость от своих сверстников. Их игры и забавы стали ему неинтересны. По крупицам впитывая окружающий мир, он искал ответы на возникающие вопросы и откровенно радовался, когда находил их…

Учился Николка легко, много читал и. может оттого, часто спорившие между собой старики о незнакомых им досель проблемах, звали его:

– Коля! А ну, просвети нас, неразумных. Как это выходит, что, к примеру, в Москве песни поют, а мы их здесь за триста километров слышим?

Николка подробно объяснял природу «редкого» явления. Старики кряхтели, соглашались, скребли затылки, но сути вопроса до конца не понимали…

– Шибко способный ты, парень! – говорил старый Илларион, – Дальше учиться тебе надо… – и, сплёвывая в сторону, как бы подводя итог своей состоявшейся прокуренной жизни, – безнадёжно махал рукой.

 

Кто хоть раз побывал в здешних краях, тот никогда не забудет густой аромат среднерусского разнотравья, плывущий над лугами в канун сенокоса.

Воздух – как расплавленный воск… Ни ветерка, ни облачка. Простор распахнут настежь, лишь там, где земля и небо сошлись воедино, – дрожит жёлто-серебристое марево – живое и недосягаемое…

В один из таких дней отец и сын Лыковы решили отправиться на Васильевскую заимку. Колька упросил отца по пути заглянуть в лесничество – проведать Злого. Захар не возражал, ибо посещение лесничества входило и в его планы…

 Когда они подошли к зданию конторы, солнце стояло уже высоко. День набирал свою горячую, неукротимую силу. У коновязи, приютившейся под раскидистыми клёнами, к общей радости отца и сына, помахивая хвостом, отбивает от назойливых оводов, стоял ничего неподозревающий Злой.

Николка ускорил шаг и окликнул его только им понятым свистом. Злой встрепенулся и радостно заржал. Николка, обхватил Злого та шею, торопливо шептал ему ласковые слова, а тот, как бы соглашаясь с ним, весело фыркал и встряхивал гривой… Не удержался и Захар. Подошел, похлопал коня по крупу, поправил и без того ладно сидящее седло и, буркнув что-то вроде: «Я сейчас…» – размашисто зашагал к крыльцу конторы…

Все сложилось так, что отец и сын покинули лесничество только в полдень. По узкой тропе, петляющей меж деревьев, они спускались к сочно–зелёной пойме реки. Каждый думал о чём–то своем… Лесная дорога как бы располагала их к взаимному молчанию. Вечная мелодия леса ненавязчиво открывала тайну своего вокала. Над их головами шептались верхушки могучих дубов, в глуховатый говор которых вплетался стрекот кузнечиков и птичий гомон.

По сторонам, то тут, то там виднелись зарубцевавшиеся раны земли – следы давних сражений. Воронки от разрывов снарядов заросли молодой порослью. На стволах деревьев встречались залеченные временем следы осколков, и всё это вместе взятое вызывало какое-то тревожное чувство с горьковатым привкусом памяти…

Вскоре лес поредел. Перед путниками открылась лощина, которую будто кривой сверкающей саблей, надвое пересекала речка Нерусса. Её берега справа и слева густо поросли ивняком. Широкая пойма цвела и благоухала.

Лыковы остановились, залюбовавшись открывшейся панорамой, исполненной с таким мастерством, что от её величия невольно захватывало дух…

– Красота то какая, Господи! – первым прервал молчание Захар, усаживаясь в тень и глубоко затягиваясь папиросой.

– Присаживайся, сын. Отдохнём маленько и тронем далее. Мы почти у цели. Вон за той излучиной мы выйдем на межу Васильевской заимки, – и, немного помолчав, добавил: – В этих краях мне каждое дерево знакомо…

Николка понимал, что отец разворошил в своей памяти нелёгкие партизанские будни и оттого лишних вопросов не задавал…

 

После короткого отдыха они не прошли и пятисот метров, как их внимание привлекла странная картина. На широкой лужайке бродили гордые чёрно-белые птицы.

– Тс–с! – шепнул Захар и увлек сына за ивовый куст.

На лугу вольно паслась стая аистов, но один из них, видимо вожак, стоял на возвышенности и зорко осматривал окрестности, как бы неся сторожевую вахту.

– Странно, – прошептал Захар на ухо Николке. – В это время аисты не могут находиться в стае. Их перелёт давно закончился. Тут что-то не так! В нашей полосе они не устраивают гнездовий.

– Что же могло задержать их у нас? – спросил Николка.

– Скорее всего какое-то недоразумение или беда, – ответил отец и добавил: – На обратном пути надо будет сообщить в лесничество. Пусть ребята понаблюдают за ними.

В это время вожак, видимо, заметил пришельцев. Гортанно вскрикнул: «Каф! Каф!» – и птицы, растревоженные сигналом, стали собираться в круг. И только одна из них неловко пытаясь встать на ноги, осталась на месте и печально смотрела в сторону расторопных собратьев.

– Вот и разгадка! – выходя из-за куста, расстроено молвил Захар.

– Она ранена! – крикнул Николка и бросился к одинокой птице.

Стая, широко взмахнув крыльями, поднялась в небо и, сделав круг, ушла в сторону излуки – к лесу.

Подбежав к аисту, Николка остановился. Тот сидел в густой траве, неловко опустив крылья и, защищаясь, издавал звуки, напоминающие короткие автоматные очереди: «Тр-р-р! Тр-р-р…»

Николка наклонился над птицей, чтобы взять её на руки и тут же отпрянул, получив в лоб такой удар, от которого из глаз «брызнули искры». Подошедший отец пошутил:

– Вот и познакомились! – но, увидев на лице сына кровь, озабоченно осмотрел рану. – Ничего страшного. До свадьбы заживёт! – пробасил он, протягивая платок сыну. – Что с этим красавцем будем делать?

– С собой заберём, лечить будем! – уверенно отвечал Николка. – Только как его унести?…

– Ты что, забыл, зачем мы шли сюда? Построим ему избушку – это полчаса работы. Посторожи птицу, – и Захар заспешил к реке.

Аист, видимо, понял, что этих людей не стоит опасаться, успокоился и внимательно следил за Николкой. Тот, прижимая одной рукой отцовский платок к кровоточащей ране, второй разгребал густую траву, выискивая целебные листья подорожника.

– Эх ты, дурень! – выговаривал он аисту. – Что ты себе надумал? Разве я могу обидеть? Лечить тебя будем, а ты – сразу в драку…

Отец вернулся с охапкой ивовых прутьев и, выбрав место посуше, сбросил их на землю.

– Николка! – позвал он, – подходи, начнем работу. Я обещал обучить тебя этому ремеслу. Смотри, тут дело не хитрое…

Через полчаса всё было готово. Набросав на дно корзины луговой травы, Николка подошёл к аисту. Тот уже не был таким агрессивным, как в первые минуты встречи, но особого доброжелательства не проявлял. Набросив на пленника отцовский пиджак, Николка аккуратно усадил птицу в корзину, которую Лыковы подхватили с двух сторон и бодро зашагали в сторону лесничества…

 

Егерь, бородатый крепкий старик, внимательно осмотрел птицу и, обращаясь к Николке, полушутя заметил:

– Повезло тебе, парень! Этот приятель ещё натаскает малышей в твою капусту. Тут стреляли утиной дробью… Повреждена маховая мышца. Болезненное, но не смертельное ранение. – И добавил: – А крыло чистое, значит, через месяц-полтора будет летать.

Пока мудрый старик колдовал над раной, аист вёл себя спокойно, как будто понимал, что от этого врачевания зависит его здоровье…

– Кто мог стрелять? – размышлял вслух егерь. – Может, какая-то случайность? Не возьму в толк. – И, помолчав, продолжил: – Тебе, сынок, повезло. Знаешь почему? Нет? Аист – королевская птица. Птица голубых кровей. Сородичи не позволят, чтобы в их стае находилась больная, изувеченная птица. Они забивают ее безжалостно. Первым – бьёт вожак, затем – все остальные, по очереди. Этим самым птицы, как бы отдают дань чистоте своего рода. Жестоко? – и, помолчав, сам же себе ответил: – Конечно, жестоко… Что поделаешь! Так у них заведено… – и, выдержав паузу, заметил: – Бывают случаи, когда в засушливое время из-за недостатка корма аисты выбрасывают из гнезда малышей-несмышлёнышей и, оставляя лишь одного, твёрдо зная, что его-то они прокормят наверняка. Мудрая и жестокая птица! Моя мечта – расселить в наших краях хотя бы несколько семей. Но, увы, – не хотят! Вот и этот. Подлечится и айда! Только его и видели.

Короткий монолог старика поразил Николку своей суровой действительностью. Он так и не смог представить себе картину коллективного убийства, но добрая идея о расселении аистов заинтересовала его.

Когда на крыльце появились Захар и старший лесничий, егерь закончил врачевание и, присев на бревно, раскуривал свою неподъёмную трубку.

– Что, Петрович, залечил раны голенастику? – спросил старший лесничий у егеря. Петрович, окутанный клубами дыма, обронил:

– Дробь. Сижу и думаю: как это произошло? И ничего в голову не идет.

– Какая-то нелепость, – вмешался в разговор Захар. – Рана – свежая. Надо бы поспрашивать в округе. Кто-то же слышал выстрел? Чудес на свете не бывает…

– Поставлю такую задачу хлопцам. Поищем! Это – непорядок, если стреляют по такой птице! – и, повернувшись к Николке, спросил:

– Что делать будем, герой?

– Лечить будем! – бодро ответил Николка.

– Хорошо! Однако забот у тебя, юноша, прибавится: его ведь надо чем–то кормить?.. – повернувшись к Захару и, протянув на прощание руку, сказал:

– Успехов тебе, Захар, работай! Лошадь, как договорились, забирай… На довольствие сам её поставишь. Я позвоню в правление. Бывай!.. – и энергично зашагал в контору.

От услышанной новости Николка едва не лишился дара речи. Он не ожидал, что один летний день может вместить столько необычных и важных событий. Отец же, улыбаясь, похлопал его по плечу и сказал:

– Всё, сынок, возвращается на круги своя… Поехали домой! Мать, видать, заждалась нас…

 

Слух о том, что в доме Лыковых появился раненый аист, облетела посёлок поистине с космической скоростью. Не успели отец и сын пообедать, а у крыльца их дома уже кружила любопытная детвора. Не удержались и старожилы – аист в здешних краях птица редкая…

Мальцы, сгрудившиеся вокруг Николки, наперебой задавали вопросы, на которые тот обстоятельно отвечал, как они с отцом обнаружили аистов и, демонстрируя присохшую на лбу рану, утверждал, какой сильный удар может нанести аист, защищая свою честь. Птица, как бы понимая, о чём идет разговор, изредка поднимала голову, и её треск вызывал всеобщее ребячье ликование.

Когда Николка вспомнил о том, что аист голоден, а на обед ему требуется мелкая рыба, которой были весьма богаты местные безымянки, детвора кинулась врассыпную по домам, чтобы, захватив свои нехитрые рыбацкие снасти, накормить свежей рыбой полюбившуюся им с первого взгляда птицу. С этого дня вопросы питания аиста были решены окончательно.

В то же время Захар и старейшины посёлка обсуждали более щекотливую проблему: «Кто подстрелил птицу?..» Высказанных версий было предостаточно…

Окруженный вниманием Николки и ребятишек, аист быстро поправлялся. Через неделю он встал на ноги и начал первые прогулки. Правда, его робкие шаги были в штыки встречены куриным предводителем. Огненный раздражённый петух, распустив крылья, кинулся к незнакомцу с явным намерением подраться, однако был встречен серией щелчков-очередей, заставивших уступить пришельцу пальму первенства на своей территории.

Николка переживал, что местные дворняги могут обидеть раненую птицу. Но и здесь аист сумел отстоять свою неприкосновенность, остановив агрессивную любознательность соседской собачонки двумя-тремя хлёсткими ударами клюва. Заскулив, она потеряла всякий интерес к незнакомцу. После таких «показательных выступлений» аиста никто не трогал, и он потихоньку начал расширять круг своих интересов.

К Николке птица привязалась так крепко, что многие сельчане стали посмеиваться:

– Смотри! Лыков-то младший опять со своим телохранителем вышагивает…

Зато Николка не терял времени даром. Он переворошил горы справочной литературы об аистах, изучил их привычки, места гнездовий и всерьёз задался целью воплотить в жизнь мечту старого егеря – поселить аистов в здешних угодьях. Отец одобрял его в этом… По-прежнему, когда Захар возвращался с работы, Николка водил Злого на водопой, но уже не один. Рядом с ним степенно вышагивал аист. Злой как-то сразу привык к этой спокойной величавой птице и даже, когда корыто наполнялось доверху, позволял аисту первым испробовать вкус колодезной воды, как бы подчёркивая своё расположение к нему.

 

Летнее время в селе течет очень быстро. Не успела отзвенеть сенокосная пора, как незаметно подоспела жатва. Поля, засеянные усатым ячменём, рожью, овсом, – наливались тучным золотом. Из салон тянуло ароматом спеющих яблок. Чёрным глянцем среди листвы проступали сливы. Природа сполна платила людям за их труды и заботы…

По обыкновению, Николка просыпался рано. Выходил на крыльцо и подолгу смотрел, как выкатывается из-за леса краюха оранжевого солнца, неловко зависая над речной поймой, лохматящейся белой дымкой. Что-то величавое и таинственное зрело в картине утра. Неведомая, неповторимая сила росла и ширилась. А всё, что попадало в зависимость от её жарких, раскосых лучей – превращалось в день… Сегодня он горел ярче обычного. Это был Николкин день рождения. Николка проснулся, ощутив прикосновение добрых материнских рук.

– Коля! Просыпайся! – тормошила сына Авдотья. Посмотри какой подарок тебе преподнёс Кузя. – Николка сразу понял, что Кузя – его аист, однако нисколько не удивился этому имени, оно прозвучало так привычно, словно им называли аиста давным-давно.

– Что за подарок, мама?

– Вставай скорей, сам увидишь!

Наспех набросив на себя верхнюю одежду, Николка выскочил на улицу. Мать, улыбаясь, указывала рукой на крышу дома. Обернувшись, Колька ахнул! На коньке крыши стоял аист…

– Поздравляю тебя, сынок, с двойным праздником! – сказала Авдотья и обняла сына.

– Спасибо, мама! Знать, сбылись пророческие слова старого егеря. Он обещал, что Кузя взлетит через месяц-полтора. – Николка не заметил, что повторил придуманное матерью имя птицы.

– Вырос ты у меня. Насмотреться на тебя не успела, а тебе уже пора из родного гнезда лететь… Отец говорит, что завтра поедете в город, в техникум определяться, – и, смахнув набежавшую слезу, заторопилась в дом.

У Николки оборвалось сердце.

– Техникум?!

Это была его розовая мечта…       

Лишь только за матерью захлопнулась дверь, аист широко взмахнул крыльями и, сделав широкий круг, будто обидевшись, что здесь теперь не до него, взял курс к реке.

– Летит! – обрадовался Колька, но тут же что–то больно защемило в груди. В памяти всплыла заимка… и слова егеря: «Вот и этот. Подлечится и айда! Только его и видели…»

По дороге в город Николку раздирали противоречивые чувства: то он был где-то рядом с домом, с Кузей, то купался в радужных срезах предстоящей студенческой жизни. Отец тоже был задумчив, его мысли были, по видимому, добрыми, так как он время от времени улыбался, и только лицо его светилось бесшабашностью и внутренней душевной теплотой.

Автобус, заполненный чуть ли не до крыши баулами, сумками и всякой снедью, почихивая время от времени стареньким моторов, уверенно катил по ухабистой дороге. Подъезжая к городу, отец, отвлекшись от воспоминаний, обратился к сыну:

– Сегодня, Коля, у нас будет день разведки. Заедем к твоему дяде, поздороваемся. пообедаем, а там, где-то во второй половине дня, махнем в техникум, директор которого Иван Алексеевич – мой старый добрый друг. Вместе партизанили в этих краях. Представляешь, сегодня он заканчивает энциклопедию флоры и фауны нашего края. – И, откровенно засмеявшись, добавил: – Обязательно расскажу, что вы с Петровичем затеяли. Вот будет конфуз!

– Не будет конфуза, – грустно молвил Николка. – Не вернётся Кузя. Сколько лет Петрович пытался? Не получилось…

– А ты верь! Должно получиться! Приедем домой, гнездо на крыше спроворим. Пусть ждёт твоего приятеля.

Дальше ехали молча. Да и дорога уже вцепилась в пригород. Чаще замелькали встречные машины, автобусы, и, наконец, впереди замаячило здание городской автостанции…

Дядя Григорий встретил брата и племянника, как самых желанных гостей: не знал куда посадить, чем угостить. А пока братья, в ожидании стола, бегло отвечали друг другу на бесконечные вопросы. Колька, ведомый своей двоюродной сестрой Ольгой, осматривал дом, в котором ему предстояло прожить всё отведенное на учёбу время.

Hиколке понравилось добротное кирпичное сооружение с просторными светлыми комнатами. Приглянулась и отведенная для него комнатушка с кроватью, письменным столом и единственным окном, выходящим в ухоженный сад…

Отсюда, как объяснила Ольга, до техникума – рукой подать, семь-восемь минут ходьбы, что вполне устраивало будущего студента…

В техникуме, как и предполагал Николка, конфуза не получилось. Иван Алексеевич, добродушный, чуть лысоватый человек, в больших роговых очках, в ответ на «жуткое» сообщение Захара лишь заразительно рассмеялся.

– Такому делу не грех посвятить лучшие годы жизни. Доброе и нужное дело. Места наши подходят для гнездовий этой птицы. Прекрасная идея, молодой человек! Дерзайте…

Учитывая, что собеседование с приёмной комиссией было назначено на завтра, отец и сын занялись осмотром городских достопримечательностей. Их оказалось не так много. Но они побывали, по настоянию Захара, в краеведческом музее, постояли у памятника погибшим солдатам…

На следующий день собеседование с приёмной комиссией прошло ровно. Директор поздравил Кольку с зачислением в ряды студентов и, улыбаясь, еще раз пожелал успехов в реализации его идеи.

Отец и сын в тот же день вернулись домой. Авдотья, радостно всплеснув руками, встретила их у порога и сразу же засыпала вопросами: «Как поездка? Что в техникуме? Приняли?..» Получив добрые ответы и глядя в улыбающиеся лица мужа и сына, она успокоилась и, накрывая на стол, торопливо делилась местными новостями.

– Кузя не возвращался? – перебил её Николка.

– Да что же это я, совсем ошалела от радости! Как же, прилетал. Как только вы уехали, к вечеру прилетел. Таким сердитым я его не видела никогда. Распугал всю живность. Трещит! То на крышу взлетит, то спустится к крыльцу и опять трещит. Думаю, что тебя звал. Затем, видимо, затосковал. Поднялся на крышу и будто задремал, – торопливо выкладывала мать. – А утром выхожу на крыльцо, глядь, а его и след простыл…

 

Место для будущего гнездовья аистов Лыковы обустраивали почти целый день. Очаг птичьего благополучия получился добротным: на самой вершине крыши разместился солидный полигон размером в полтора квадратных метра.

Собранное из старых досок, бросовых реек и мелкого сухостоя гнездо выглядело монументально. Любопытная детвора, с интересом наблюдавшая за работой Захара и Николки, восторженно встретила слова лесничего:

– Всё! Ждём тебя, Кузя, в гости!

Выполнив данное сыну обещание, отец занялся делами по хозяйству, а Николка ещё долго любовался необычным для этих мест сооружением, проигрывая в своем воображении новые и новые варианты будущей встречи с пернатым другом…

Тем временем лето уверенно катилось в осень, неумолимо заходя на прощальный круг. Считанные дни отделяли Николку от трогательной и безысходной минуты расставания с близкими, своим окружением, миром сладкого детства. Почему-то, как никогда ранее, он ощущал острую потребность увидеть себя со стороны, почувствовать неделимое родство с односельчанами, с их земными заботами, тревогами и житейскими неурядицами. Его переполняло высокое и нежное чувство благодарности к ним за то, что мир, в котором они живут; был и его миром…

В канун отъезда в город, погода явно испортилась. Подул резкий холодный ветер, начал накрапывать дождь, что в полной мере соответствовало настроению Николки. Прощаясь с заповедными уголками своей памяти, он обошёл сад, спустился к колодцу и по тропинке, заросшей крапивой, вышел к берегу Неруссы, к месту, где, будто сговорившись, выплёскивали свою серебряную силу речушки-безымянки. Нерусса тихо катила свои воды, безразличная к тяжелому серому небу, равнодушная к ветру и Николкиному настроению… Постояв на берегу, Николка медленно побрёл обратно. Подходя к колодцу, он вдруг услышал знакомое: «Каф! Каф!..» и поднял голову. Справа от него. со стороны поймы, широким кругом на посёлок заходила стая аистов.

– Кузя! – шевельнулось в груди у Николки. Сорвавшись с места, он припустил к дому.

Птицы тем временем снизились и стали садится у дома. Десять черно-белых красавцев важно выхаживали вдоль улицы, торопливо бормоча что-то друг другу.

На крыше, в построенном гнезде, стоял Кузя и. высоко задрав голову, трещал на всю округу…

К дому Захара потянулись люди. Всем хотелось своими глазами видеть возвращение аиста. Птицы как бы не замечали собравшихся. Кузя продолжал свою победную песню, а оставшиеся аисты, сойдясь в круг, о чем–то «советовались». Их неторопливый клёкот и спокойствие лишний раз подчёркивали важность собрания.

Но вот раздался командный голос: «Каф! Каф!» и птицы, широко взмахнув крыльями, поднялись в небо. Совершив несколько кругов над посёлком, они перестроились и взяли курс на юго-запад.

Николка смотрел им вслед. Он один знал, что означает трескучая песня аиста. На лице блуждала радостная улыбка, а сердце гулко разрывало грудь ощущеньем нескончаемого счастья…

Он не замечал, как настойчиво теребит его за рукав конюх Илларион, пытаясь уточнить: «Где зимуют эти красивые птицы?»

Николка ничего не слышал… Он думал о том, что аистам предстоит длинное путешествие к берегам священного Нила. Но он знал и другое: будущей весной птицы вернутся сюда и поселятся в гнезде, на крыше его родного дома…

Из цикла «Дорогами памяти»

Павел Гулаков. День за днем. Стихотворения, переводы, проза. Харьков: ТАЛ «Слобожанщина», 2003

Добавлено: 16-01-2019

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*