Жиденок

(Рассказ).

I.

В кухне за ужином все были в недоумении. Кучер Герасим не являлся вот уже второй вечер к ужину. Это было более чем удивительно, так как обыкновенно он являлся к ужину первым и уходил последним.

Повар Илья разрешил общее недоумение мигом.

— Запил человек! И очень просто. Потому получил прибавку, а время нонче холодное, — ишь, стыдь какая стоит!..

— И то, на козлах-то померзни, попробуй, — шкура лупится, — поддакнула судомойка Матрена.

Горничная Настя только пожала плечами.

— И очень это прекрасно, потому, как от Герасима всегда лошадиный запах идет. Удивляюсь, чего вы вспоминаете о нем. Не ребенок махонький!..

— Да ведь нужно же жить человеку! — убивался повар. — Тебя, попробуй, день не покорми, — что с тобой будет? А он вон и к обеду не заглядывал. Как распряг лошадей, так точно в воду канул!..

— Оно дело не наше, — тихо сказала Настя, откидывая ложку и скосив глаза на нее, — а уж что повар, что кучер — себя не обидят. Повар — барскими разносолами, а кучер — овсом лошадным.

Повар далее оторопел.

— Ах ты!.. Да нешто Герасим такой человек, грех тебе, Настасья… Ужо, на том свете, погоди, — язычище у тебя с аршин вытянут, будь спокойна, потому — не срами человека, вот что… Ну, и скажет то же, девушка!.. Ну, ну!..

Скрипнула дверь, и в кухню ввалилась грузная фигура кучера Герасима.

— Вот молодца, — легок на помине! — сказал повар. — Садись!..

Но Герасим был как-то смущен и не глядел никому в глаза.

— Нет, что ж… Я потом поем… Да мне, того, не по себе. Я в подвал к себе пойду… А ты, Илья, плесни мне щей в судок, я с собой возьму… И каши дай… Там поужинаю… Неможется что-то…

И, захватив судки, он повернулся и молча вышел.

— Ошалел человек! — пожал плечами Илья.

— Знаем мы вас! — не унималась Настя. — Глаза совестно на людей поднять. Ох, бедовая душа!..

— Ну, ты, ешь, да язык за зубами держи! — прикрикнул на нее повар. — Чего, право, человека чернишь. Неровен час, сбрехнешь господам, — ни за что ни про что человека с места сгонят!.. Чай, трех тоже!..

 

II.

А Герасим осторожно донес до сарая судки, осторожно приотворил ворота, подошел к карете и вполголоса окликнул:

— Ицка! Жив, что ль?

Кто-то завозился в темноте. Герасим поднял фонарь, и тусклый свет его сквозь закопченные стекла осветил лохматую, черную голову, с крупным носом и толстыми мясистыми губами…

— На вот, ешь да спать ложись!.. Греха с тобой наживешь еще, вот что!..

— А и что тут есть? — запротестовал было Ицка.

— А ты не разбирай, толстогубый! — обозлился Герасим. — Ешь, больно разборчив стал. Чай, сутки не ел ничего…

Он поднял фонарь, вышел из сарая, припер ворота и дважды повернул ключ в висячем замке.

Ицка был заперт надежно.

— Вот тоже навязалась благодать, — ворчал кучер, пробираясь к себе в каморку. — А жаль ребенка. Оно точно, жиденок, — а жаль… Заколотили мальчонку… Давеча прибег, — места на нем живого нет, лицо исполосовано… Уж и народец!.. Озверелые какие-то!.. А что, к примеру сказать, я с ним делать теперь буду?.. Как это решить надо? А? Куда я денусь с ним!.. Одно слово, канитель!..

И кучер только безнадежно рукой махнул.

 

III.

Нынче утром Ицка прибежал к нему в сарай, весь в слезах и избитый, в изорванном платье. Не в себе мальчонка был. Уж не любил кучер жиденят, а и того жалость взяла. Бросился Ицка к нему и прижался весь к его ногам, а сам дрожит, как осиновый лист.

— Чего ты? А?..

Тут Ицка, захлебываясь слезами, отрывисто рассказал ему, как его дядя, золотых дел мастер, Инкулевич, с ним жестоко обращается, и как сегодня уличил его в том, что он, Ицка, ворует у него маленькие камешки и золото и сбывает их на стороне. И как он, Ицка, стал отрекаться, но дядя не послушал его и стал бить, и грозил убить его, если он не сознается… И как теперь Ицка боится даже нос показать домой… Да он и не пойдет, не пойдет туда; он лучше утопится, зарежется и повысится, — только не пойдет к хозяину…

А Герасим слушал его и чесал затылок.

Дело выходило дрянь со всех сторон — и так не ладно и этак не складно!.. Вокруг пальца его, одним словом, не обернешь…

И когда он собрался уходить из сарая и сказал: «Ну, Ицка, пойдем!.,» Ицка, успокоившийся было, снова заволновался, заплакал и прижался к нему всем телом. И жалко стало Герасиму несчастного ребенка.

— Да куда же я тебя, ежовая твоя голова, дену? Ну? На шею мне тебя повесить, что ли?..

— Я не пойду, — твердил Ицка…

Подумал, подумал Герасим и решил:

— Останься, малый, тут вот, в сарае, а то в карету садись… Пережду пока что, гнев-то уляжется, а там я тебя сведу к дяде, усовещу его, аспида, может статься. А покеда посиди тут, да смирнехонько, не озоруй, а то я тебе такую взбучку задам, — за милую душу, не плоше дядиной учебы выйдет!..

 

IV.

Герасим много думать не любил, — у него обыкновенно от дум голова кругом шла и шею ломило, как он сам говаривал. А тут пришлось дело-то обмозговать. Накануне положил он, что утро вечера мудренее, а ночью проснулся, и сна нет — как нет. До утра проворочался с боку на бок, — все бока, казалось ему, пролежал, а толку не вышло никакого. Ни тебе соснуть не пришлось, ни тебе никакого по этому делу размышления нет!.. И жаль мальчугана, а держать его при себе никак невозможно. Надо к дяде вести, и шабаш, а то еще в «уголовщину» попадешь, вот что!..

Вот почему, войдя утром рано в сарай, он особенно ласково окликнул своего нового жильца:

— Эй, ты, губастый… Ицка!.. Иди сюда, лохматый…

Но ответа не последовало. Кругом было тихо, никто не шевелился. Герасим отворил дверцу кареты, там не было никого…

Герасим и руками развел.

— Нну, история… Ровно бы провалился, губастый… Ицка!.. И где ты, шельмец, запрятался?.. Это я… Чего испугался!..

И опять — ни звука в ответ.

Герасим обошел карету, заглянул во все углы, все более даваясь диву, поднял глаза вверх и остолбенел. Понял все и остолбенел. Нну, Ицка!..

В потолке была сдвинута одна доска, и через образовавшееся отверстие Ицка и бежал… Но зачем?.. От кого?.. И ведь каких трудов, негодному, стоило до потолка только добраться! Ему надо было подтащить к стене большой ящик; на него взвалить бочонок, маленький ящик; поверх этого поставить сломанный стул; а от стула шла маленькая лесенка.

— Ну, и артист, — развел руками Герасим, — ну, и пройдоша!.. Да зачем он удрал, скажи на милость? Видно, совесть нечиста, что-нибудь да такое тут есть!..

А минуту спустя в сарай вбежала Настя и, запыхавшись, сказала:

— Герасим Алексеич! скорей наверх идите, барин спрашивают.

— Ехать, что ль, куда? — почесываясь, спросил Герасим.

— Этого мне ничего неизвестно, а только приказано вас позвать. И что у нас делается, Герасим Алексеич, матушки-светы!.. Крик, содом. Барыня плачут, а барин голову потерял.

Герасим развел руками и задумчиво проворчал:

— Ну, история… Неужели жиденок меня подвел?..

 

V.

Барин встретил его крайне ласково.

— Послушай, голубчик, — начал он, — сейчас же обыщи карету. Ты вчера с барыней ездил вечером в театр. Барыня уронила брошку, — это она отлично помнит, даже помнит, как брошка стукнула, да потом забыла сказать об этом. Пожалуйста, — найди ее и принеси назад… Слышишь?..

Герасим вернулся в сарай, словно в воду опущенный. Что ты станешь теперь делать?.. Зажег огарок, отворил дверцу и стал шарить на коврике внутри кареты… С замиранием сердца он ждал, что вот-вот увидит брошку, и мысленно представлял, как и где может лежать. Как всегда бывает во время искания, он волновался, с напряжением раз двадцать оглядывал каждый уголок, шарил рукой и независимо от себя бормотал все одно и то же:

— Да куда же она девалась? Господи знает!..

Медленно, опустив голову, шел он, как виноватый, с докладом к барину.

— Ну, что? — встретил тот его.

Герасим, не глядя на него, понурился.

— Нет, Алексей Степаныч, всю карету обшарил, нет ничего. Надо полагать, не там обронили, а я, значит, не виноват.

— Как же, братец, так? Барыня помнит отлично. Она даже хотела предупредить тебя о том.

— Не могу знать, а вещи, стало-быть, нет!..

— Да как же так, любезнейший? Вещь была, и вдруг нет. Тут дело что-то нечисто!..

— Не могу знать.

— Да как же не могу знать?..

— Алеша! — крикнул из соседней комнаты женский голос, — чего ты с ним толкуешь… Тут явное дело — злоумышление… заяви в полицию… Пусть обыск сделают… у всех… У всех обыск — никому не обидно.

Герасим задышал часто, с трудом.

— Алексей Степаныч! — с чувством, с трудом проговорил он, — ваша воля… конечно… А, что барыня говорит, — грешно это! Право слово, Алексей Степаныч, — я батюшке вашему служил… Крепостным был, и с «волей» не ушел от него. Я вас, барин, на руках нашивал да на лошадках катал… Помилосердуйте, барин… Не берите на душу греха… За мною Бог!..

— Алеша! ты долго?

— Сейчас, Marie, надо же… договориться…

— О чем договариваться, пусть идет. Полиция разберет…

Герасим понизил голос:

— Покойный батюшка ваш деньги однова вез, десять тысяч. А местом глухим ехали, недобрым… Он, барин-то покойный, выезжая, и говорит: «Вот, — говорит, — Герасим, спрячь у себя за голенищем деньги. Неровен грех, лихие люди нападут, тебя-то обыскивать не станут. А у меня деньги найдут непременно. А коли меня убьют, — ты барыне деньги передашь…» И я взял деньги. Заплутались мы дорогой, назябли страх… Барин захворал, да с месяц без памяти вылежал… Я прихожу опосля, говорю: «Батюшка барин, сапожишки у меня худые, развалились, неровен грех выроню деньги. Возьмите их». А он глянул на меня и говорит: «Ох, говорит, за болезнью и забыл про них. Ну, положи вон на стол. Спасибо, Герасим!..» Вот какое дело было, сударь.

Алексей Степаныч молчал, сопел и старался не глядеть на кучера.

— Алеша! — крикнул тот же визгливый голос, — да брось же его, наконец, что это, право….

Алексей Степаныч засуетился и стал отступать к двери.

— Так ты… того… Ты пойди, да поищи еще хорошенько…

Герасим исподлобья, как-то сверху вниз глянул на барина и махнул рукой.

— Э-эх!..

 

VI.

И когда он шел назад, надувшись и весь уйдя в себя, внезапная мысль осенила его.

— Ицка!.. Он… он… и убежал оттого.

И словно гора свалилась с его плеч, и он уже задышал часто-часто, облегченно.

Но что было ему делать?

Герасим долго сидел у себя в сарае и все думал, потом пошел чистить лошадей и тоже все думал, все думал, хотя это и доставляло ему большое неудобство. Как быть?..

Совестно ему казалось пойти прямо и в лицо сказать даже мальчишке: «подавай вещь, которую ты украл»… Ему это казалось прямо-таки ужасным, и он не знал, с чего ему теперь начать?

Наконец он решил пойти к золотых дел мастеру с черного хода, тайком вызвать Ицку и по душам поговорить с ним. Так он и сделал.

 

VII.

В кухонке золотых дел мастера Инкулевича чад стоял невообразимый. Кухарка, вся красная, озабоченно возилась около плиты и не заметила вошедшего Герасима.

Он кашлянул раз, другой повнушительнее, и только тогда кухарка оглянулась.

— О, Герасим Алексеич! — протянула она, — вам чего?

— А слышь, Марфа Спиридоновна, вызови ты мне Ицку, да так, тихомолком, чтобы, значит, хозяин не знал, не видал…

— Сейчас. Обожди малость.

Кухарка составила кастрюлю на край плиты и вышла из кухни.

«А что, как не он? — задумался Герасим. — Куда деваться тогда? Ведь это выходит, — я вор буду!..»

Кухарка хлопнула дверью и вошла в кухню.

— Герасим Алексеич, не идет, — я было его за плечо, — завизжал, упирается, шельмец.

«Он!» облегченно подумал Герасим, сразу поняв психическое состояние маленького преступника, и ему стало как-то спокойно и весело.

— Пойди, касатка, шепни, что коли не то, — я и в полицию заявлю.

— О! Аль что нашкодил?

— Нашкодил и есть, чтоб ему!

Кухарка скрылась, но, к изумлению Герасима, через минуту вдали послышались возбужденные голоса, и в кухню выбежал сам юркий хозяин Инкулевич, а за ним шел Ицка. Инкулевич накинулся зверь-зверем на Герасима:

— И что вы лезете сюда и пристаете к мальчикам? Какое вам до него дело?..

— А такое дело, — сказал Герасим, — что мне с ним потолковать надо!

— Дяденька! — захлюпал Ицка, — я его не знаю, и он меня прибьет!..

Герасим выпучил глаза и ничего не понимал.

— Уходите вон! — взвизгнул хозяин. — Я пошлю за городовым…

— Да чего же вам гнать? Потолкую и сам пойду, — спокойно, с достоинством сказал Герасим, — а это нехорошо…

— Что нехорошо?

— А нехорошо, стало-быть, насчет брошки барыниной.

— Брошки? Я ничего не понимаю…

Но Герасима провести было поздно, — он уже давно понял все. Понял, почему Инкулевич теперь принимает такое участие в Ицке и защищает его, того самого Ицку, которого накануне избил жестоко и выгнал вон. Конечно, Ицка, чтобы заслужить расположение дяди, передал ему найденную вещь и теперь ищет себе в нем заступничества.

— А такую брошку, — заговорил Герасим возбужденно, — которую он на полу нашел…

— Дяденька, я ничего не находил! — завопил Ицка, и тем еще больше выдал себя…

— А то что ж? — возвышал голос Герасим. — Нашел да бежать?…

— А вы укрываете у себя людей, мальчика?.. Какое у вас намерение?..

Герасим перевел дух.

— Сударь, вот какое дело… Вы люди богатые… Вы живете особняком, сами по себе… А мы люди бедные, — кормимся по чужим столам, живем по чужим углам… Долго ль пришибить нас, запугать да выгнать в три шеи… Скоро ль правду-матку докажешь?.. Трижды помрешь, прежде чем правду на свет Божий вынесешь, вот оно что… Вот вы меня участком стращаете, а что я сделал такого? А? Человека укрыл у себя, мальчугашечку, того самого, которого ваша милость избила да, на ночь глядя, на улицу выгнала… Мне ничего не надо… Мне барскую вещь отдайте… А вы участком грозите, — там обыск сулят. А нам, бедным людям, шею подставляй, принимай на себя чужую беду… Вот что горько да обидно, господин мастер…

— Вас надо гнать в шею отсюда!.. И я сейчас буду звать дворника. И я пожалуюсь к мировому, что вы врываетесь силой в мой дом и бушуете и оскорбляете хозяина… Вон!

Герасим поднял голову и глянул через него на Ицку, который, перестав плакать, во все глаза глядел на Герасима, большими, черными глазами — слезящимися, исполненными ужаса, сожаления, раскаянья.

И ничего не сказал Герасим ужасного, того, что готовился сказать, только вздохнул и сказал:

— Эх, Ицка, Ицка!.. Душа-то у вашего брата есть ли?.. Топят, позорят человека за чужой грех, и хоть бы что ему!.. Нну, народ!..

 

VIII.

Был околоточный, сделал обыск, и, конечно, ничего не нашли.

— Указываете ли вы виновного? — спросил околоточный барина.

Но тот нашелся, пожалел Герасима и сказал:

— Пока много лиц — и лакей, и кучер, и горничная… Я ничего не знаю.

— Ну, в таком случай следствие выяснит дело.

—  Да, это будет вернее и лучше! — сказал барин.

Вечером, когда Герасим чистил лошадей, в конюшню, словно уж, вполз Ицка… Он весь были какой-то взъерошенный, как цыпленок из-под дождя, лицо его осунулось еще больше, глаза горели лихорадочными огнем.

Герасим встретил было его недружелюбно, но жиденок бросился к нему, схватил его за руку и стал совать ему в руку что-то завернутое в газетный обрывок.

— Брошка, брошка, брошка! — бормотал он, как-то вне себя, страшно возбужденный…

Герасим сразу не понял, оторопел, долго смотрел на него во все глаза, а там охватил руками его косматую, грязную и почесанную голову и поцеловал его… А мальчик заговорил страстно, убежденно, словно в экстазе каком:

— Я… виноват… я услужиться хотел… и когда я отдал вчера дяде брошку, он потрепал меня по щеке и сказал: «Молодец, Ицко! Я тебя не выдам и вот тебе полтинник на баловство»… Я был рад, и я не знал что это такую беду наделает… но я испугался, когда ты пришел… я тебя таким никогда не видел… и я решился убежать и утопиться… Мне тошно стало, я всего бояться стал. А сейчас дядя приходил и говорит: «Снеси, Ицка, брошку к брату Соломону; пусть спрячет, а то, может, обыск у нас будет»… И я взял брошку… и обрадовался. Я побежал к тебе… А там… я не уйду отсюда… Там меня убьют… Я слышала, вчера за ужином — дядя говорил, что брошь стоит дорого, ух, дорого!.. И куда я денусь теперь… Не пускай меня, спаси меня… Мне страшно, жутко, Герасим!..

— Да он что — сродственник тебе точно? — спросил Герасим задумчиво.

— Ах, никого нет у меня… и он мне чужой… Мне наш подмастерье сказал. Чего, говорит, ты ему, хозяину, поддаешься? Он бьет, — ты пожалуйся… он тебя не может бить, — он чужой тебе…

Герасим подумал, подумал немного и сказал:

— Постой, малый, мы это дело с барином обмозгуем… Вот ежели бы выкрестить тебя, — он бы тебя пальцем тронуть не посмел…

Мальчик подумал, подумал и выпалил:

— Выкрести меня сейчас, Герасим!..

 

IX.

И все изменилось в короткий промежуток времени. Ицку выкрестили и не дали в обиду его самозваному дяде, как тот ни бесился, как ни грозил поднять на ноги всю полицию, чтобы отправить в Сибирь таких разбойников, как Ицка и Герасим, — но все дело кончилось его бессильным гневом.

От своего места Герасим отошел и с горечью сказал на прощанье барину:

— Человек тоже и во мне сидит, не в одних господах… Душа-то и у нашего брата живая да горячая… Сызмальства душу свою не тревожил, по-Божьи жил, — на старости лет чуть в воры не попал… Храни вас Господь, а я пойду… Не один я теперь, мы теперь с Ицкой будем, на манер как бы отец с сыном. Я кучером, а он у меня подкучером, помогать, стало-быть, будет. В этаком деле — человек сказался… Прок из него будет, жалостливый человек, пошли ему, Господи, здоровья…

— Да куда же ты денешься? — спросил его огорченный Алексей Степаныч. — Пропадешь ты на старости лет…

Герасим тряхнул седыми кудрями и усмехнулся.

— Я пропаду?.. Нет, барин, нашему брату пропадать не приходится, — не таковский фрукт, чтобы ему пропасть. Первое дело, — генеральша Ахлестова звала, — это рраз; второе дело, — Иван Емельяныч — не однова сманивал, — это два. Работы всем хватит, работа никому не заказана, была бы охота да силы только…

—————

И через несколько дней точно Герасим, вдвое толще, окутанный кафтаном, в малиновом кучерском «пироге» — шапке, с трудом осадил пару чистокровных рысаков у подъезда соседнего дома, генеральши Ахлестовой, и подмигнул знакомому дворнику:

— Каких младенцев доверили, — тысячные… Звери, можно сказать, а не лошади… А почему? Потому как Герасим Алексеич свое дело оченно хорошо знает!..

Вешний поток. Рассказы и очерки А. А. Федорова-Давыдова. М.: Типография Товарищества И. Д. Сытина, 1912

Добавлено: 25-02-2019

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*